Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев
— А разве вы не равноправны?
— Еще как, — опять с тою же скованной улыбкой, одним углом рта, согласилась Зоя Алексеевна. — Будь у меня не дочь, а сын, ни о чем бы не пожалела. Лене шестнадцать исполнилось. До прошлого года брала ее с собой. Она у меня молодчина: и на лошади, и на олене верхом научилась, и на резиновой лодке через горную речку не побоится. Для нее все это — романтика. Нынче тоже со мною рвалась, едва отговорила. Пишет, скучает по палаткам, по тайге, по всему… Учиться мечтает только на геологическом. Уже и не отговариваю. А сама надеюсь: авось чем другим увлечется.
— Почему вы так настроились? Странно, — удивился Валерка.
— Потому и настроилась, что хорошо изучила профессию. Я не о себе. Вернись все сначала, опять бы выбрала то же самое — ничего другого для себя и представить не могу. А Лене не хочу! Я на здешних женщин гляжу и то, бывает, завидую. Не всерьез, конечно, а все-таки… Как им ни трудно, а каждая при семье. Женщина — бобыль — это и не женщина и не геолог.
— Но ведь у многих и семьи есть.
— Да, да, Лера, профессия ни при чем: это ведь только болезни бывают профессиональными, а не судьба. Мама тебя, наверно, Лерой называла. Так?
— Так, — неохотно признался он, испытывая неловкость от ласкового тона, каким она произнесла его детское имя.
Зоя Алексеевна окинула Валерку внимательным взглядом. Он весь заряжен деятельной непоседливостью. Столько в нем накоплено порывистого желания куда-то спешить, что-то делать — даже завидно становится. Подольше задержалась на Валеркиных ботинках: они уже добегались, подошва выносилась в толщину бумажного листа, и носки вот-вот продырявятся. И брюки под стать ботинкам, забахромились понизу. Энцефалитка выгорела на солнце — не угадаешь, какого цвета была.
«Почти в сыновья годится», — подумала она, в уме прикидывая разницу между ними — семнадцать лет.
Нет. Ни чьей матерью, ни женой не мечтала она быть в свои семнадцать — только геологом. Казалось, профессия заменит все: и семью, и счастье…
На первом курсе Половой не досталось места в общежитии. Вчетвером снимали комнату у частницы: две медички и их двое, с геофака. Троим было по семнадцать-восемнадцать, одной из медичек двадцать девять — им, девчонкам, она старухой казалась.
— Замуж я опоздала, девочки, поэтому учиться пошла, — объясняла медичка.
Она панически боялась постареть, каждое утро подолгу гляделась в зеркало: не прибавилось ли морщин.
— Самое страшное для женщин — старость, — уверяла она. — Я согласна умереть до сорока. Не очень хочется видеть, как вянешь, седина, морщины появляются. Не умру до сорока, руки наложу на себя.
Они втроем дружно утешали ее — для них-то сорок лет были непредставимы. Медичке той — теперь она врач в клинике — давно перевалило за пятьдесят, а располнела и обрюзгла много раньше, так что давно выглядела старухой. Зато стала оптимисткой, всем довольна. У нее муж, дети — полным-полно забот и разговоры только про них. А когда-то им всерьез казалось, что этой женщине со скорбным лицом уготована трагическая судьба. А ничего не случилось, жизнь протекла спокойно, незаметно.
Как обычно, эта мысль ненадолго больно кольнула Полову: у нее самой жизнь проходит в суетной повседневности — до пенсии восемь лет осталось. Неужто все волнения и тревоги за судьбу только в молодости? А потом безразлично становится. Судить по этому признаку, так Зоя Алексеевна еще молода: желания не утихли, покоя нет. Но ведь это ей так кажется, а на самом деле?.. Сидит вот рядом с нею интересный парень, а ему и в голову не взбредет посмотреть на нее, как на женщину, — для него она старший геолог и только. И сама она принимает это за должное. А встретились они хотя бы лег пятнадцать назад — то есть ей бы скинуть своих пятнадцать, — и он, как говорится, у ее ног. Она опять улыбнулась, поглядев на свои ботинки с могучими, точно шинные протекторы, подошвами. А теперь он у ног этой девочки, долговязой, еще не оформившейся, но которая будет красивой и будет нравится мужчинам — уж это-то Зоя Алексеевна всегда угадывала безошибочно.
— Извини, Валера, — перебила она собственные мысли, — меня изглодало женское любопытство: ты серьезно говорил про свадьбу?
— Да.
— Может, это и хорошо. Есть примета: если полюбили друг друга с первого взгляда — будут счастливыми. Не понимаю только, когда вы успели сговориться?
— Вчера.
— Тебя же весь день не было!
— Так и ее не было — мы были вместе.
— Ну слава богу, разрешилась загадка. Хоть этим не стану мучиться в маршруте. Мне ведь нужно думать о девятимесячном отчете, — рассмеялась Полова.
— Я тоже не о том думаю: нужно об инвентаризации, а я — где сватов найти.
— Женщины не могут быть сватами?
— Не знаю. Наверно, нет.
— Жаль. Выходит, я и на это не гожусь, — внезапным, одновременно порывистым и мягким движением она растрепала его волосы. — Счастья я вам желаю, Валера, обоим: и тебе, и Даше. Очень хочу, чтобы у вас все было хорошо. Верила в бога, так помолилась бы за вас.
— Пока не больно хорошо начинается: вчера Дашиного брата судили — четыре года вломили. Она на суд и ездила.
— Почему она? Отец или старший брат не поехали?
— Отец от него отрекся — без согласия в город уехал.
— За что судили?
— По семьдесят четвертой — хулиганство. Напились, поскандалили, продавщицу избили…
— Скверная история…
Полова видела свою тень, круто изломанную на выступе гранитной глыбы, одним ребром выпирающей из почвы. Остальной массив валуна полого закапывался в грунт. В центре была ливневая выбоина, одетая тонкой пленкой черного лишайника.
«Кстати, не забыть: на водоразделе — граниты», — мельком подумала она.
И еще выбоина в камне напомнила о том, что лето простояло на редкость сухое — лишайник совсем зачах. А где-то, пишут в газетах, дожди, наводнения…
Как ни странно покажется, а именно с долгими
