Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев
— Куда же сами ордена девались?
— Были, были и ордена, — поддакнул старик. — На стройке работал — пропил с похмелья.
— Эх, тятя, тятя, — со слезами в голосе укорил Дементий.
— Ну, ну, не пропил, — поправился старик, — содрали у пьяного под забором. Остался при одних дырках — герой!
По бритым щекам Дементия катились неподдельные слезы.
— Потерял я их. Рассказывал же, как было. Зачем напраслину-то.
— Рассказывал, рассказывал, — подтвердил старик. — Так ведь сам допустил, что веры нету. Детей растишь, и у них веры не будет. Одно слово: балабол. Самому нужно к себе уважение иметь. Семья на ком будет держаться, если отцу веры не станет? Это ведь нынче пошло, дети от родителей в бегах, — намекнул старик на Валерку.
— У меня убежит или не убежит, поглядим. А вот у которых свои дети в бегах, — воспользовался, отомстил Дементий.
Афанасий Прокопьевич взъярился по-настоящему. Уперся в лицо зятя тяжелым взглядом, борода клином поднялась перед грудью, и в просвете воротника оголился нательный крест.
— Сопливый вояка, учить вздумал. В детстве мало пороли. Нету у меня никаких детей, окромя одного — вот его, Нефеда. Заруби это! Один — большак! — Старик широкой ладонью рассек воздух, и взгляд его ожесточился.
— Этот-то, верно, уж больно послушный, — съехидничал Дементий. — Небось, и по сейчас на заду рубцы не зажили от порок — вот и почитает родителя. Ну да, ладно, тятенька, прости дурака, — повинился он вдруг. — Сквозь ум обмолвился. Прости.
— Хитрован! — погрозил ему старик скрюченным пальцем, но, видимо, все же остался доволен, что зять укротился перед ним.
Валерке надоело слушать перебранку, он жалел, что Даши нет за столом, и подумывал, как бы незаметно смыться на кухню. Осоловевший Лешка весь сочился благодушием, неизвестно чему, радовался и шепотом приставал к Валерке:
— Ты здорово придумал. Всем назло. Говорят: «Нету настоящей», — а она вот, глядите. У кого глаза, увидит.
— Ты уж вовсе по-библейски заговорил. «Имеющий уши да слышит…» — Валерка пытался умерить его беспричинный восторг. — Ничего особенного нет. И женюсь я не для кого-то, а сам для себя. Это ведь ты напридумывал.
— Э-э, нет, — настаивал Лешка. — Это тебе кажется, никого не касается. Всех касается. Назло добейся своего: пусть свадьба будет, как у людей. На тройках… Я вам подарок закачу! Погуляем! — Лешка саданул кулаком по столу.
Валерка наконец решился и незаметно юркнул в кухню.
— Т-сс, — радуясь и лицом, и улыбкой, остерегла его Даша — а то бы он так и сграбастал ее в охапку.
Старуха давно перебралась в кухню, сидела на своем месте, невидящими и добрыми глазами глядела на Валерку. Секлетинья держалась возле невесты, будто оберегала ее, но сама, подбадривая, улыбалась Валерке.
Следом за ним увязался Лешка, умильно сияя, глядя на потупившихся Валерку и Дашу, которым больше всего хотелось быть одним.
— Чего это светишься? — спросила Секлетинья, улыбаясь Лешке и рассматривая синяк, заметный и в тени.
— Славно они придумали, — Лешка кивнул на молодых. — Давай и мы поженимся.
— Очумел, — отпихнулась она без строгости, видимо, довольная несуразным предложением. — При живом-та муже, — пристыдила она обещающим шепотом. Ей хотелось немного поозорничать, и боялась, что услышит Нефед.
— А ты плюнь. Какой он муж? — выворотень. За вечер ни слова не сказал. При таком муже раньше времени сгорбатишься. Я б тебя на руках по селу носил.
— Вот придумал, — заулыбалась она. — Ног у меня своих нету? А муж какой есть, такой и хорош. Все роднее чужого, — объявила Секлетинья торопливо и построжала лицом. — Уйдите. Не место здесь.
В двери, упираясь руками в косяк, стоял Нефед.
— А, борода, — повернулся к нему Лешка.
— Я тебе покажу бороду, — спокойно пообещал Нефед, не страшась Лешки.
— Ты покажешь?
Оба набычились.
— Лешка! — вмешался Валерка.
— Все, все, — остепенился тот. — Все как есть понимаю. Будет порядок. — Он возвратился к столу.
— Ты бы его увел, — шепотом попросила Даша. — Видал, как у него на губах закипело — дурной. А то выпьет еще, его потом, на развезях, не вытолкаешь.
— Сейчас, — пообещал Валерка и поманил Лешку в сени.
— Пора мне? Хорош уже? — спросил Лешка в темноте.
— Пожалуй.
— Не буду вам портить. Не провожай — у тебя невеста! — обидчиво крикнул он, убегая из сеней.
Нефед и Секлетинья, сдерживая голоса, переговаривались на кухне при Даше.
— Ты бы, паскудина, кому попало не улыбалась, — сурово внушал Нефед.
— Так ведь тебе улыбаться, что чурбану: и не увидишь, и не почуешь. Твоя бы воля, ты бы и меня в стайку запер вместе с коровой. Выпускал бы, когда понадобилась, — негромко произносила она своим накаленным голосом. Искаженное лицо Секлетиньи выглядело угрожающим и решительным.
— Поостерегись все же! — припугнул Нефед.
— Что уже ей и улыбаться нельзя, в самом-то деле, — вступился Валерка.
Он настроен был немедленно помирить их. Для этого нужно было растолковать Нефеду, чтобы не строгостью удерживал жену, а вниманием — есть же ведь и между ними любовь, как у него с Дашей. Не может не быть, Нефед представлялся ему большим и осторожным зверем вроде медведя: сумеешь укротить, и станет послушным и благодарным.
Нефед зыркнул глазами.
— Ты еще тут будешь подзуживать бабу. Пожалеешь! — Предупредил он, возвращаясь в горницу.
Секлетинья продолжительно глядела вслед мужу воспаленным взглядом и вдруг опустилась на лавку, закусывая губы. Даша обняла ее за плечи. Валерка потихоньку на цыпочках вышел из кухни.
Афанасий Прокопьевич очутился рядом с ним.
— Девку удерживать намерения нету, — заговорил он. — Да теперь и не удержишь, если захочет. Но коли согласия родительского не будет, — старик стиснул кулак, — не пущу! Пусть-ка поперек воли родительской попробует. Это меньшому вовремя не вдолбил, что полагалось, — пожалел он,
