Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев
«Уж если косноязычен, так мог бы поменьше разглагольствовать», — про себя осудила его Зоя Алексеевна.
— В средние века… — Гриша обращался к Вере, но выходило так, словно он и Полову вразумлял. — В средние века человек не мог вообразить, что земля круглая. А для нас это просто: в начальной школе усваиваем. Уверен, что для семейских земля до сих пор плоская. Но это частность. Пусть для Валеркиной невесты она круглая, так ведь предрассудков и помимо этого сколько угодно. Сколькими суевериями эта миленькая девичья головка напичкана — Валерка и не подозревает. Что он успел выяснить, если вообще пытался выяснить? А ведь им созданы все условия, чтобы могли ликвидировать отсталость. Но они упрямятся. С ними тут воспитательная и разъяснительная работа ведется, лекторы каждый месяц приезжают. Только слушать те лекции никто не приходит, даже молодежь — я интересовался. А им бы — никаких лекций. Добром не хотят понять, вдалбливать пора.
— Да о чем ты завел: какие-то средние века, лекции? — возмутилась Вера. — А если человек влюбился?
— Влюбился, — передразнил прораб. — Мог бы и в другую влюбиться, не в семейскую. Знаю, знаю! — замахал он растопыренными пальцами на таборщицу. — Сейчас пойдет: «Сердцу не прикажешь», «Любовь не выбирает». Че-пу-ха! Человек способен управлять и чувствами, как хороший спортсмен мускулатурой. Нужно только быть Человеком, а не мочалкой.
— Если вы так заявляете, то уж собственную-то волю точно закаляли? — не удержалась, спросила Полова. — Интересно, каковы успехи?
— Да, кое-чего добился, — поскромничал Гриша.
— Уверена, что вы еще многого достигнете.
Ширявин, вполуха слушая разговор, небыстро пощелкивал костяшками счет.
— Вы совершенно напрасно иронизируете, — сказал он. Широкий указательный палец его нерешительно повис в воздухе: Анатолий Кузьмич опять спутался в выкладках. — Если что и необходимо усвоить нашей молодежи (я ведь на них не только здесь, в партии, нагляделся — своих троих разбойников вырастил), так это умеренности, способности управлять собою, ограничивать себя, когда потребуется. Захотел, видите ли, в Тырей, подайте карету.
— В армии не служил — удалось отвертеться по экспедициям, — вставил завхоз. — Там бы живо вышибли лишнюю дурь.
— Вам бы с Гришей только вышибать да вдалбливать, — сказала Вера. — Диктуйте, что там дальше: «Рюкзаки беу…»
Зоя Алексеевна захлопнула дневник. Незаметно для самой себя начала ходить по избе взад и вперед. Сильная лампа отбрасывала густую четкую тень. Она то укорачивалась, то вырастала, переламывалась на углах, изгибаясь на округлых стыках бревенчатой стены. И хоть все молчали и не глядели на Полову, молчание казалось ей напряженным, полным недоговоренных слов.
— На этот раз, пожалуй, можно было и снизойти. Ничего бы не случилось, если бы разрешили съездить, — произнесла она, и сразу все опять оторвались от работы.
Анатолий Кузьмич стремительно повернулся к ней.
— У нас нет другой заботы, кроме как заниматься устройством личных дел коллектора Дубилина! Пожар! Неотложная любовь! Человек погибает! Погоним машину черт знает куда! — Накинулся он на Полову, будто только и ждал повода.
— В самом деле это уж слишком, — миротворцем выступил Гриша. — Сами посудите: одному позволить, почему другому не разрешите? А прихоти у каждого могут быть.
— Верно, все верно! Вы правы, — признала Зоя Алексеевна, не поглядев на прораба, обращаясь только к начальнику, — гонять машину и жечь бензин по пустякам не резон, телеграмму можно передать завтра по телефону — землетрясения от этого не произойдет. Ну, а если просто по-человечески подойти… Неужели с вами никогда не было такого, когда невозможно быть рассудительным, когда ждать невмоготу?
— Н… Не припомню, — с запинкой начал Ширявин, сбитый ее напористостью. — Но если и было, то способность рассуждать и оценивать свои поступки я не терял, — твердо заключил он.
— Мне жаль вас.
— Что ж, каждый судит по-своему, — обиделся Анатолий Кузьмич. — Поймите, если бы речь шла о вас, о вашем желании, я бы ни словом не заикнулся — куда ходите, туда езжайте. Но…
— Вот и чудесно! Ловлю вас на слове. Мне срочно, сию же минуту. Да, да, сию же минуту. Считайте это капризом, блажью, как хотите! необходимо в Тырей. — Она торопливо засобиралась, пряча дневники и карту во вьючник.
— Если нужно… — растерялся Ширявин. — Я распоряжусь.
— Да, да, пожалуйста, распорядитесь.
Полова уже надевала телогрейку.
— Верните ключ шоферу и скажите от моего имени…
Начальник повернул к Антонову сердитое лицо. Гриша извлек из кармана ключ, но не двигался.
— Идите! — прикрикнул на него начальник.
— Так ведь Татаринов тоже… — Прораб выразительно щелкнул себя по горлу. — У них же там сватовство.
— Черт знает что такое! — рассвирепел Ширявин. Голос его сорвался почти на визг. — Как только нужно ехать, так у него что-нибудь да не в порядке. Уволить мерзавца! Завтра же уволить!
— Ничего, машину поведу я — у меня есть права, — Вася будет только сопровождать меня на всякий случай. — Полова протянула руку и чуть ли не силой выхватила у Гриши ключ.
Уличный воздух был отрезвляюще свеж и прохладен. Стоя на крыльце, Полова видела одну только плотную черноту, в которой ничего не могла различить.
Сегодня на ней вместо обычных брюк и желтой куртки был надет дорожный костюм из грубой ненатуральной шерсти. Ей нравилось, как он сшит, в нем она чувствовала себя такой, какой ей хотелось быть: стройной и собранной. С непривычки коленкам было прохладно в короткой юбке. И ощущение этой прохлады еще сильнее взбадривало ее. Вспыхнула папиросная затяжка, осветилось лицо Татаринова, крохотное и сморщенное, как у ребенка.
— Где Валерка? Поедем в Тырей. Начальник разрешил, — сказала она.
— Они уже… Только что, на мотоцикле. Слыхать еще.
Полова прислушалась: издали явственно донесся удаляющийся потреск мотора.
