В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
— Я завтра напишу Сереже, чтобы приехал, — пообещала она. — Хорошо бы и Колю. Но если у него путевка в Крым...
— А что, Клава, хорошие парни повырастали. Один — офицер, второй — инженер. Ей-богу, тут и умереть не страшно. Фамилию-то продлил... Вот он, Тимоха Буянов. Ну, будешь буянить, Тимоха Буянов? — Илларион Степанович посадил на колени внука. — Дед твой много набуянил в жизни...
— Ты уж завтра не шибко там... на бюро... не буянь, — настороженно увещевала Клавдия Сергеевна, хлопоча у стола. — Не распались! Тебе при твоем давлении...
— Давление... — Илларион Степанович хотел было намазать масло на хлеб, отложил нож. — Давление... — Потер затылок. — Да, скверная штучка — это дурацкое давление заядлого гипертоника. Тут не шибко-то с ружьишком по озерам нашагаешься...
Говорит Илларион Степанович об одном, а думает совсем о другом. И Клавдия Сергеевна чутко улавливает это.
— Потому и надо лечь в больницу.
— Да, да, Клава, да, в больницу.
Клавдия Сергеевна поймала странную усмешку на лице мужа, тихо спросила:
— Что это ты все мажешь да мажешь хлеб маслом? Есть когда будешь?
— Есть? А ну давай, Тимоха, на соревнование. Только на компот не нажимай, а то опять конфуз случится.
Тимоха вздохнул удрученно, отодвинул от себя стакан с компотом.
— Деда, а мы завтра поедем на Старицу рыбачить?
Бог ты мой! И зачем ты, Тимоха, задал этот вопрос? Ну почему, почему бы завтра после бюро... пусть даже если оно будет страшно трудным... не поехать с Тимохой на Старицу рыбачить?
Завтра пошлют телеграммы сыновьям, снохам...
Илларион Степанович изо всех сил изображает, что ест с отменным аппетитом. А жена чувствует, как лихорадочно работает его мысль: наверное, обдумывает, как будет вести завтра себя на бюро. Ничего, достойно будет себя вести.
— Сейчас спать, спать, Илларион. Люминал, думаю, он тебе не поможет. Лучше просто холодное полотенце на голову...
— Да, да, люминал не надо, — к удивлению Клавдии Сергеевны, охотно соглашается муж. — Хватит.
— Я спрятала...
— Ну и хорошо, Клава. Отлично. Обойдемся без люминала. Только на воздух я все-таки выйду. Тут вот на бережку, между сосен. Сама понимаешь, лучше уж... среди сосен походить, чем ворочаться на постели.
— Я Тимоху уложу и тоже выйду.
— Нет, ты спи. Спи, Клава. Мне надо побыть одному. Совсем одному. Ну что ты... не знаешь меня? Сколько раз тучи над головой нависали... Поверь, я, как никогда, спокоен.
Клавдия Сергеевна выверила каждое слово, каждую интонацию мужа и облегченно передохнула.
— Ну иди, иди. Все обойдется. Иди походи. Только не очень долго...
* * *
Круто идет спуск к Старице. Буянов приостанавливается. Натужно бьется сердце. Если и при спуске оно так беснуется, то что будет при подъеме? Спускаться он будет медленно, очень медленно... А вот подниматься... Еще шаг вниз. Тут вот должна быть довольно протоптанная дорожка.
Буянов больно зашиб ногу, присел на камень, оглядел звездное небо. Сколько их, звезд этих. И каждая — солнце. Какая же ты мелкая песчинка, человек, в этом огромном мире. И как все-таки устроен. Песчинка-то песчинка, а вон сколько взглядом охватывает: звезда за миллиарды километров, а человек взглядом достает и до нее.
И вот взгляд потухает. И тогда нет человека.
К черту! Хватит рассусоливать. Если решил — то действуй! Действуй, душа твоя окаянная!
Вдруг припомнилось, как вел на расстрел бандитов, изнасиловавших девочку, почти ребенка. Бандиты шли метрах в десяти. Один — совсем еще молодой — сморкался, плакал. Второй отчаянно матерился, грозил кулаком Ларе Буянову:
— Поведут и тебя, сука, как ты ведешь нас! Ну, на, гад, стреляй!
— Иди, иди! — приказывал ему Лара Буянов. — Я из тебя за дите это... жилы вытащил бы! Скотина! Зверь! Не хочу тут падалью твоей красоту такую пакостить. Шлепну вон в тех камнях.
Далеко еще было до камней. Брели, спотыкаясь, бандиты.
— Может, отпустишь! — оборачивал мокрое лицо парень. Плаксиво просил: — Отпусти, родимый!
— Волк тебе родимый! С дитем, гад, ты что сделал? Сельсовет кто поджигал? Теперь пузыри пускаешь? Не разжалобишь, тварь ты последняя!
Бредут приговоренные, прощаются с жизнью. Тот второй, матерый, вдыхал воздух глубоко, будто старался унести его с собою, еще на сто лет после смерти.
Илларион Степанович и сам сейчас вдохнул воздуху как можно больше, точно так же, как тот... приговоренный к смерти. Представил, что ведет сам себя на расстрел. Вернее, он, Илларион Степанович, идет умирать, а позади подталкивает его винтовкой беспощадный, неустрашимый Лара Буянов:
«Иди, иди!»
А вот что сказать еще — не знает Лара Буянов. Не бандит же перед ним. А кто же? Предатель? Нет. Так почему же он ведет его на расстрел?..
«Ох и фантазер! Видал, что в башке сумасшедшей вообразил? Сам себя ведет на расстрел. Артист, и только. Не можешь не покрасоваться собой даже в такую минуту. И ни черта ты с собою не сделаешь. Так, разыгрываешь спектакль черт-те знает зачем и для кого. Спектакль?!»
Опять всплыли в памяти те двое. Камни почти рядом. Плаксивый еще на что-то надеется, скорее всего, сейчас побежит. И действительно, закричал плаксивый: «А‑а‑а!» — и побежал. Вскинул Лара Буянов винтовку, грянул выстрел, и уткнулся плаксивый лицом в камни. А матерый вдруг повернулся, широко расставил ноги. Красивый мужик: чуб смоляной на лоб падает, черные глаза огнем горят, зубы белые оскалил. Разорвал рубашку на груди:
— Ну, бей, гад!
— Повернись спиной!
— Не повернусь. Бей в лицо!
— Именем революции!..
И грянул второй выстрел. Зашатался матерый, на колени упал, потом опрокинулся навзничь.
В боях Лара убивал. А вот так, чтоб в упор, по приказу привести приговор в исполнение — это было впервые.
А потом припомнились другие. Их тоже было двое. Буянов уже не чоновец, а работник госбезопасности. Как же тут получилось?
Медленно нащупывает Илларион Степанович тропинку. Вот она и Старица. Дохнуло влажной прохладой, донесся до слуха далекий всплеск рыбины.
Буянов присел у воды на край вытащенной на берег лодки. Как получилось,
