В стране синеокой - Николай Елисеевич Шундик
«Так в чем же дело, беги! Возьми еще и этот, последний в жизни барьер! Сил нет? Ноги подгибаются? Рано умирать? Еще не состоялся суд? А может, уже ищешь пути к отступлению? Струсил? Покрасовался перед собой и отложил на завтра. И оправдания нашел. Ишь какие веские оправдания. А там отложишь и на послезавтра... Так и доконаешь свой век пенсионером. Притом каким пенсионером. И к пионерам-то не позовут... На кой черт ты такой пионерам...»
А луна все выше. Вот и тропинка, ведущая наверх, далеко просматривается... «Нет, ты сейчас пойдешь медленно, очень медленно. После каждого шага отдыхать будешь. Ты все-таки сначала предстанешь перед завтрашним судом. И выскажешь все в назидание тем, кто на тебя хоть чуть-чуть похож. Пусть это будет твое последнее полезное дело. Ты его выполнишь. А там... после этого... можно уже и не искать... как лучше расквитаться с жизнью. Все подойдет. Это уже будет твое личное дело. Ты и записку оставишь. Не от обиды, мол, пошел на это, от более сурового приговора. Сам, сам его вынес себе! И это произойдет! Будьте уверены, Буянов не ломает комедию...
Ох, как все осветила луна! Лучше не глядеть на это чудо... Медведица. Или как еще называют... «ковш». Сколько раз смотрел он тогда, молодым, в ночных дозорах на этот «ковш». Странно, вот так же будет висеть в небе и через миллиарды лет. Но к дьяволу небо! Лучше вот так, под ноги взгляд... И медленно, очень медленно туда... вверх. Не одну кручу в жизни брал. Хотел с ходу взять немыслимую кручу с этим злосчастным экспериментом. Словечко-то какое тяжелое... Нахрапом взять хотел... А вот сейчас будь любезен, шажок за шажком, медленно...»
Буянов долго ждет, пока уймется сердце. Прикладывает руку к затылку — жжет невыносимо. А ну еще два-три шага. Можно и посидеть вон на том камне... Луна-то, луна какая! Если бы можно было вот так смотреть на нее вечно. И «ковш». Тот самый «ковш»... Постой... Сколько же в нем звезд? И вдруг затуманились глаза — слезы... «Э, да ты, брат, совсем развинтился!»
Бесконечно долго поднимался Буянов на кручу. Наконец и вершина, скамеечка у сосны, скорее бы добраться до нее. Надо посидеть. Кажется, еще никогда так не пекло в затылке.
На скамеечку Илларион Степанович присел как можно осторожнее, передохнул, чувствуя, как покалывает сердце, услышал чьи-то шаги. Неужели Клава?
Подошел милиционер.
— Добрый вечер, Илларион Степанович. Наблюдаю за вами... как это вы на такую кручу?
— А я потихонечку... шажок за шажком... Врачи прописали. Для укрепления сердца.
— Ну, если врачи... тогда понятно...
— Иди, брат, на свой пост. Иди. А я еще немного свежим воздухом подышу...
— Спокойной вам ночи.
— Спасибо.
Милиционер ушел. Илларион Степанович досадливо потер затылок. «Ишь ты... прыткий какой. «Наблюдаю»...»
Встал и медленно пошел к своей даче. На крыльце постоял, приложив руку к сердцу: кажется, все как надо, сейчас он войдет, обнимет свою исстрадавшуюся Клаву и скажет: «Твоя правда, лучше всего мокрое полотенце на голову и постараться уснуть...»
Буянов протянул руку к двери с непонятным для себя нетерпением, словно боялся не увидеть больше жену. Какое-то внезапное дурное предчувствие переполнило его такой тяжестью, что, кажется, начали подгибаться ноги. Да, да, не с ним, а именно с женой может случиться несчастье. Надо помочь. Надо спешить!
С силой рванул на себя дверь. Увидел на мгновение глаза жены. Расширенные, огромные глаза. Вдруг они расплылись в сплошном свечении и померкли.
Илларион Степанович захрипел, сделал несколько шагов и повалился на диван, где спал внук.
Клавдия Сергеевна бросилась к мужу, повернула его. Закричала. Закричал перепуганный Тимоха.
Но Илларион Степанович уже ничего не слышал...
ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ПЕРВАЯ
Все это случилось семь лет назад. Семь лет разгадывает Браташ загадку гибели Буянова. Вот и сегодня именно это привело его к дачам на Старице. Давно слышал он туманную версию, что Буянов умышленно взбежал на крутой подъем, зная, чем это грозит ему с его страшной гипертонией. Что-то мало похоже на правду.
Медленно поднялся Браташ от Старицы на кручу, несколько раз останавливался передохнуть: да, тут и здоровому человеку есть от чего схватиться за сердце.
На скамейке Браташ отдышался. Не знал он, что именно на этой скамейке вот так же старался отдышаться Буянов... Сейчас подойдет милиционер и спросит: кто вы такой и как сюда попали?
У ворот загудел автомобиль. Браташ пошел к распахнутым воротам, закрывая глаза от света слепящих фар. Из автомобиля вышел Соколов.
— Евгений Николаевич! Какими судьбами?
— Трудно мне на это ответить. Но я очень рад видеть вас.
— И я рад. Ну пойдем в мою обитель.
Соколов привел Браташа в одну из комнат на втором этаже дачного дома, включил свет.
Заметив, с каким вниманием оглядывает гость комнату, Анатолий Петрович спросил:
— Изучаешь, как живет областное начальство на даче?
— Буянов в этой комнате умер?
— Ах, вот оно что... Теперь понимаю, почему ты здесь очутился. Было это в другой комнате, на первом этаже. Сейчас там никого нет... Хочешь войти?
— Потом, потом, Анатолий Петрович. Сколько это я вас не видел? Месяца полтора?
— Кажется, так. — Соколов сел на стул, скрестил руки на груди, запрокинул голову, обнажая кадык. — Живу я, брат, холостяком, — объяснял он, глядя в потолок. — Наверное, наслышан?
Браташ тактично промолчал. Соколов открыл сервант, достал рюмки, бутылку коньяку.
— А что касается Кравцовой... одним словом, выпьем за ее здоровье...
— Не больна ли?
— Измучилась. Да и я брат, измучился. Впрочем, тебе известно, чем все это сопровождается... Но вот решил пережить. Надо пережить...
Зазвонил телефон. Соколов слишком поспешно схватил трубку, — видно, ждал звонка Кравцовой. Но вот острое нетерпение на его лице сменилось болезненным недоумением.
— Как? Когда это случилось?
