Западный ветер - Раймондас Кашаускас
Насколько мне было известно, в Джюгай он прибыл, когда Навалинскаса давно не было в живых. Меня там тоже не помнили. И женился Жельвис на Аудроне вторым браком.
Я вдруг подумал: кому они нужны, все эти мои воспоминания, догадки, раздумья? Ни мне самому, ни вообще кому бы то ни было. Все в прошлом, все позади, в том числе и мы сами.
Танцевали уже не только Урбонас с Аудроне, кружились другие пары, молодежь выплясывала кучкой.
Я оставался в одиночестве. И мне привиделось, будто из-за леса, по извилистому большаку — то белому, как расстеленное полотенце, то ныряющему в гущу ночных теней, то вдруг взмывающему к звездному небу, то сбегающему в ложбину, идет молоденький паренек с ученическим портфелем. Взойдя на холм, останавливается, обводит взглядом залитые лунным сиянием поля, черные леса, затаившиеся под сенью деревьев усадьбы. И картина эта волнует его до слез. Ему хочется произнести какие-то особенные слова, которые навек останутся на этой земле, под светлыми осенними звездами, но волнение настолько велико, что ему не приходит в голову ни одно слово. Разве в подсознании где-то роятся знаменитые строки великих поэтов. Он стоит высоко, озаренный луной, словно некий столп или памятник, не в силах шевельнуться, пока не минует экстаз. А когда наконец обретает способность двигаться, то быстро-быстро исчезает в глубокой долине, и ночное безмолвие сразу поглощает звуки удаляющихся шагов. А когда снова всходит на холм, то будто уже не человек, а некий белый призрак маячит в молочном лунном струении, лунатик, бесшумно исчезающий в звездном просторе.
Я оторвался от этого зрелища и подумал: а ведь никто не идет сейчас по юодсодскому шоссе, никто не стоит, упираясь в звездную твердь, никто не впадает в экстаз при виде холодного величия космоса, испытывая неутолимую жажду избавиться от бренности земной, стать вечным и увести в эту вечность других, тех, кто погружен в сон после дневных трудов, умучен заботами в усадьбах в тени деревьев.
Шел да шел паренек-лунатик, не оставляя следов, как до него шел не один и не два.
— Мечтаем? — услышал я голос Марии; она выждала, но, не дождавшись ответа, спросила: — Ну, как тебе свадьба?
— Замечательно, что и говорить, — залепетал я и подумал: ведь надо поблагодарить. — Вы так помогли нам... Спасибо!
— Ну, я тут, можно сказать, ни при чем, — покачала она головой. — Свадьбу своей Юрги справляет Аудроне. А так как она — моя давняя и очень близкая подруга, то я слегка приложила руку. Я ведь постоянно кому-то помогаю, что-то устраиваю, организую. Это для меня одно удовольствие.
Мария выразительно посмотрела на меня, оглянулась, не подслушивает ли кто, и тихим, приглушенным голосом проговорила:
— А если уж начистоту, то есть одна тайна, и я тебе, старому другу, могу ее открыть. Дело в том, что ваша история, о которой я так много знаю, была такой прекрасной, что прямо завидно. Обидно, что это было не со мной. И я подумала: вот роман, который ты обязан написать, просто не можешь не написать. Я и самой Аудроне сказала, а она ни в какую. Не настраивать, говорит, надо Норвайшаса, а наоборот — осаживать. В молодости сама мечтала быть героиней твоих сочинений, а теперь и слышать не желает.
Мария вовсю глядела на меня цепкими, смеющимися глазами. А мне почудилось, что под ногами у меня закачался пол этой веранды. И вместе с ним, со мной самим закачалась и вся моя спокойная прежняя жизнь.
«Она не просто прикидывается твоим другом и покровителем, она посягает на душу твою, стремится зацапать ее своими когтями, — внятно зашептал мне мой двойник. — Да ведь она тобой помыкает, ты у нее в шутах, а то и в пажах. Все правители и покровители ловко помыкали своими подопечными и шутами, это доставляло им удовольствие, за которое бедняжки подопечные расплачивались дорогой ценой. Как тебе нравится, что она играет твоими воспоминаниями молодости и тобой самим? Что не ты, а она явилась на свадьбу твоего сына, точно в театр, балаган? Так что соберись с силами и уходи. Куда? На дорогу, которая так ослепительно бела в твоих воспоминаниях...»
— Вот как, Витаутас, — промолвила Мария и, дружески тронув меня за руку, отошла прочь.
А я смотрел на залитый луной двор, на дорогу, которая огибала озеро сбоку и убегала в лес. И не мог сказать, всерьез или в шутку обдумывал предложение своего искусителя.
Когда музыка кончилась и гомон публики слегка примолк, я прислушался: не донесется ли хоть единый звук из-за леса, куда убегал залитый асфальтом древний большак. Но такая тишь царила на той стороне, какой в наше время не услышишь и в самом глухом захолустье.
МАРИЯ заглянула в бумажку — она скрупулезно держалась свадебного ритуала — дунула в микрофон и звонким, неутомимым голосом заговорила:
— Многие уже поздравили наших дорогих новобрачных — Юргиту и Миндаугаса, пожелали им прекрасной, счастливой жизни. Но за нашим столом есть близкие им люди, еще моложе их, и счастье еще ожидает их впереди. Вон там, в конце стола, мы видим славную стайку молодежи. А в ней — младшего брата Миндаугаса — нашего Андрюса. Андрюкас, милый, твоего поздравления еще не слышали твой брат и невестка!
Поначалу Андрюс и подружка невесты сидели на более почетном месте, поблизости от новобрачных. Со временем они устроились подальше, у самой двери, где сбилась сугубо молодежная компания. В первые часы торжества все были в нарядной одежде, но после перерыва переоделись в джинсы и потертые свитера. Андрюс тоже снял костюм с ленточкой на отвороте. Молодежь держалась гурьбой и за столом, и во дворе, а в перерывах устремлялась в свободный угол зала и самозабвенно отплясывала. Танцевали все разом, толпой, юноши перед девушками, вскидывали руки, извивались всем телом, некоторые подергивались, точно в каком-то непонятном экстазе, а иногда они снимались с места и куда-то убегали. Как-то, стоя на своем привычном посту, на веранде, я услышал, как на противоположном берегу озера зазвучали голоса, смех, магнитофонная музыка. Вспыхивали огоньки сигарет. Кто-то крикнул: не подожгите леса. Речи и поздравления новобрачным молодежь встречала то бурными аплодисментами, то недовольным ворчанием.
Андрюс словно пропустил мимо ушей, что ему предоставляется
