Золотое зеркало - Якоб Вассерман

в этом случае поступает совершенно произвольно, и мы никогда не поймем смысла этого произвола. По ее воле союз двух страстно любящих сердец порождает мелкую душонку, а самый дюжинный брак, среди четырнадцати обыкновенных детей, дает вдруг великого человека. Мы повсюду видим не имевших возможности развиться завоевателей, изобретателей и изыскателей; во мраке заблуждений и ошибок накопляются силы для одного -- избранного. Кругом нас кишмя кишат ищущие, но не достигающие цели; кто знает, сколько Аттил и Тамерланов проходит ежедневно мимо меня! Те самые условия, которые возвышают героя, -- из его подобия, но мелкого и ничтожного, делают подлеца и преступника. Вы помните железнодорожную катастрофу у Порто-Клементино? Она произошла, когда я был в Италии, и оказалась делом рук некоего Нерона в образе мещанина.  Так как никто из присутствующих не знал этого случая, то Каэтан рассказал им следующее. * * *  На одной незначительной станции меледу Пизою и Римом, лежащей в том месте, где железнодорожный путь пролегает через Мареммы, служил в качестве начальника некто Антонио Варга, получивший это место, благодаря протекции одного приора, который затем совершенно забыл о нем. Отец его служил привратником в Ватикане, но не принадлежал к блестящим раззолоченным швейцарцам, а был значительно более скромным придворным чином, хотя и был представителен и достаточно пестро одет.  Посещая своего отца, молодой Антонио Варга с благоговением вступал в залы дворца, останавливался под порталами, чтобы видеть проходивших мимо знатных людей, а один раз его даже застали в восторге ощупывающим материю на кресле одного из роскошных покоев. Если ему случалось увидеть карету, ожидающую перед домом, он стоял, пока господин или дама не выйдет, чтобы видеть, как они сядут в экипаж. Он вечно толкался около музеев, церквей и больших отелей, глазея на иностранцев, которых наделял вымышленными именами и титулами; и не для того, чтобы перед кем-нибудь похвастаться, -- так как не было на свете человека, которого он удостоил бы своего доверия, -- но, чтобы чувствовать некоторую связь с тем миром, к которому стремился всей душой. Все, что напоминало о власти, владычестве, богатстве, будь то папский дворец или королевский сад, или ярко освещенные окна какого-нибудь палаццо на Корсо, или кольца на руке красивой женщины, или ордена на генеральской груди, -- все возбуждало в нем злобу человека, обманутого в своих законных правах на собственность.  У него не было друзей: в мужчинах его отталкивала скромность желаний, чувство удовлетворенности; девушек из простого звания он презирал, поэтому не имел любовницы. В мечтах он видел себя среди герцогинь и графинь, с которыми обращался холодно, гордо, даже жестоко.  У него была мания собирать цветные лоскутки, ленты от шляп, фотографии высокопоставленных людей, визитные карточки с знатными именами, разрозненные перчатки, найденные на каком-нибудь базаре или при входе в бальную залу. Все эти вещи обращали дешевую комнату, которую он нанимал, в какую-то кунсткамеру нелепостей.  Перемещение в болотистую пустыню Мареммы, что произошло, когда ему исполнилось тридцать лет, отняло у него возможность удовлетворять своим стремлениям; и без того уж мрачный и раздражительный, он совершенно ушел в себя. Он целыми часами лежал на морском берегу, устремив вдаль взгляд, полный непонятных желаний, а по вечерам разбирал свою диковинную коллекцию, любуясь ничтожными предметами с восторгом скряги, сидящего над своими сокровищами и ценными бумагами,  Мимо станции, на которой он служил, два раза в сутки проходил экспресс Неаполь-Париж, утром -- с севера на юг, вечером -- с юга на север. Однажды случилось, что железнодорожный сторож дал сигнал остановить этот поезд: его жена только-что родила и лежала при смерти, а так как на целые мили кругом негде было получить врачебную помощь, то бедняга ухватился за отчаянное средство и остановил экспресс, надеясь, что среди пассажиров найдется доктор.  Он рискнул совершенно напрасно: нельзя было беспокоить пассажиров, и без того встревоженных остановкой, и по его вине. На его счастье, старший кондуктор, побуждаемый чувством человеколюбия, составил на имя начальника станции письменное донесение, выгородив, насколько возможно, виновного, жена которого умерла через несколько часов. Несмотря на это, Варга пришел в ярость, и, благодаря его донесению и даже настоянию, несчастный сторож лишился крова и куска хлеба.  Желание начальника, чтобы его подчиненный, забывший свои обязанности, был строго наказан, -- казалось вполне естественным, но тайной причиной злобы Антонио Варга было то обстоятельство, что сторож предвосхитил идею, неотступно, день и ночь, соблазнявшую его самого. Экспресс не останавливался на маленькой станции; в назначенное по расписанию время он появлялся вдали на равнине; рельсы гудели, земля дрожала; поезд с грохотом проносился мимо, увлекая за собою крутящийся вихрь воздуха, и исчезал в туманной дали; вечером это было еще более возбуждающее зрелище: ярко светящиеся окна вагонов в течение пяти секунд освещали пустынную платформу, лампы и фонари которой казались от этого еще более жалкими; за стеклами виднелись темные человеческие фигуры, а Антонио Варга думал о нитках жемчуга, о драгоценностях, которые одеты на путешественницах; о шуршащих шелковых платьях в их сундуках; о их надменных лицах и холеных руках; о их любовных интригах, о их праздниках и роскошно убранных домах. И озлобление против этого сытого, блестящего мира, неудержимо проносившегося мимо него, оставляя его одного с его страстной жаждой, -- росло в нем с такой силой, что он уже не мог расстаться с мыслью о мести.  -- Если я не в силах добраться до вас, то заставлю вас прийти ко мне, -- говорил он себе, -- и вы будете лежать е передо мной, как рабы! как нищие!  В один вечер товарный поезд из Генуи опоздал, и, чтобы очистить путь для экспресса, его следовало перевести на запасной путь. Маневрирование еще не было закончено, когда вдали показался экспресс. Надо было подать сигнал к остановке и, так как служащие были заняты на станции, Антонио Варга сам подошел к аппарату. Но вместо того, чтобы действовать быстро, как того требовала важность минуты, -- он медлил; поднял было руку и снова опустил. Теперь он сознавал, сколько жизней, сколько судеб зависит от одного его движения, и никогда не испытанная, но предчувствованная радость наполнила его душу. Его сердце забилось тише, кровь спокойнее потекла по жилам и. когда раздался жуткий грохот громоздящихся друг на друга вагонов, -- он вышел из комнаты, прошел мимо бегущих с воплями служащих и остановился с сложенными на груди руками перед безобразной грудой обломков. Вспышки пламени озаряли последние содрогания тех людей, жизнь которых в течение стольких лет возбуждала его