Золотое зеркало - Якоб Вассерман

девушки этой местности, носившие тяжелые ведра, -- появился оттенок женственной слабости, готовность к покорности.  Когда над мраком елей и скал обрисовались голубые уступы ледника, все родное показалось им чуждым, и они закрыли глаза, чтобы отдаться очарованию этого мира, сулившаго им то же счастье, те же грезы, какими были полны их сердца.  Утром звон церковных колоколов, доносившийся из долины, обратил их в бегство. Добравшись до пастушьей хижины, они достали хлеба и молока и пошли дальше. В полдень и вечером они утолили свой голод этим запасом, который возобновляли в последующие дни. Когда наступала ночь, они забывали, что видели небо и солнце, потому что темнота была для них приятна и казалась естественной. Так жили они -- не знаю, сколько времени, -- как заблудившиеся дети, прикованные друг к другу, не помня прошлого, не заглядывая в будущее, по страшась того, что могло их ожидать" среди людей, и потому оставаясь в уединении. Но однажды к ним подошел пастух, долго и с удивлением рассматривавший их издали. Узнав их, он боязливо остановился перед ними и состроил сердитое лицо. На их вопрос о том, что делается в долине, оп отвечал, что крестьяне из Гольдрейна еще в Духов день перешли реку, отделявшую их от Мортера (деревни, где жили Таппейнеры), чтобы притянуть своих врагов к ответу за похищение девушки. Но те свалили всю вину на Ладурперов, обвиняя их в гибели молодого Таппейнера. Спор продолжался до тех пор, пока мортерцы не схватились за ружья и рогатины, чтобы прогнать непрошенных гостей. На другой день распространился слух, скоро вполне подтвердившийся, что в Шландерсе появилась чума: ее занесла обезьяна итальянцев-фокусников. Начался мор, и враждебные попытки в обеих деревнях тотчас прекратились. Теперь все думают, что обезьяна заколдовала исчезнувших молодых людей.  -- Послушайтесь моего совета, -- прибавил старик, -- вернитесь к своим! пусть кончится колдовство.  Франц и Ромильда послушались его. Счастье отлетело и обратилось в печаль, и уже давно: после первого объятия они уже не испытали ни одной радости, из-за которой не вставал бы страшный призрак гориллы.  В сумерки пришли они в долину. Еще одно объятие, пожатие горячей руки, взгляд, -- и каждый пошел своей дорогой. Над полями царила мертвая тишина; в домах не светились огни; все ворота были заперты. Франц постучался у своего дома, -- никто не отвечал. Только когда он свистнул обычным свистом, за ставнями послышался шорох, окно отворялось, и из пего выглянуло бледное лицо его матери. На ее крик прибежали отец и брат, Франца впустили в дом, но так как он почти не отвечал на расспросы, а под копец и совсем замолчал, то на него начали поглядывать со страхом, как на привидение.  Самою последнею новостью было известие, что горилла вырвалась и бегает по всей долине, а кто к ней приблизится, тот погибнет от чумы, как погибли уже сотни людей. Так как Франц выслушал все это молча, то брат его, приведенный в бешенство таким безучастием, взвалил на него всю вину.  -- Если бы ты не дотронулся до обезьяны, -- воскликнул- он, -- то наша сторона уцелела бы; а тем, что ты ушел с одною из Ладурнер, ты навлек на себя проклятие, и из-за тебя мы все погибнем!  Вдруг сестра Франца пронзительно вскрикнула и с ужасом пролепетала, что сию минуту видела в окне, оставшемся открытым, -- осклабившуюся морду обезьяны. Тогда мать бросилась к ногам Франца, заклиная его отречься от уведенной им девушки. Он отшатнулся дрожа; он едва мог понять такое сопоставление; хотел бежать и уже схватился за дверную щеколду, но сестра принялась лихорадочно умолять его вернуться. Он взглянул на нее, -- и ему стало ясно, что болезнь уже завладела ею: лицо ее приняло тот же свинцовый оттенок, который он видел на лице больной женщины, выглянувшей из фуры скоморохов. Он сел у стола и заплакал.  На другой день под мышками у больной появились опухоли, а мясо начало разлагаться под кожей. Когда она умерла, черты ее приняли выражение гориллы.  Рев скотины, голодавшей в хлевах, был в деревне единственным признаком жизни. Соседи остерегались попадаться на глаза друг другу. В воздухе веяло тлением; каждый день наводил страх, ночные тени пугали; ветер и воды несли смерть. Монахи из ближнего картезианского монастыря ходили из деревни в деревню, осеняя крестным знамением трупы умерших, утешая отчаявшихся больных. Не видно было путников на дороге, не слышно звука почтового рожка. Пастухи оставались на нагорных пастбищах, и эхо не разносило звона колокольчиков.  Из страха перед обезьяной все окна были завешены, двери замкнуты; непроветриваемые хижины облегчали заразе ее страшное дело. За сестрою Франца последовал его брат, потом отец.  После солнечного заката кто-то постучал в окно.  Мать с ужасом всплеснула руками и пронзительно закричала: "Это -- зверь! зверь'!  Снова постучали; Франц открыл ставень и заметил фигуру, стоявшую под кленом, у колодца. Он узнал Ромильду, которая жадно, словно загнанное животное, пила из оловянного кубка. В три прыжка он очутился на дворе; дворовая собака с слабым визгом вертелась у его ног. Рыдая от восторга, что он еще жив, девушка потащила его на берег иссохшего ручья. У нее все еще был величавый вид, но ее нежная кожа побледнела от всевозможных перенесенных ею страданий. ее семья срамила ее, как погибшую женщину, отец бил; но теперь в доме, из которого она пришла, остались лишь мертвые пли обреченные на смерть. Сила любви принудила ее решиться совершить страшный путь через долину, и вот она стоит перед своим возлюбленным, дрожащая, но счастливая. -- Будем подавать друг другу знаки, -- предложила она, -- с наступлением ночи втыкай под крышу зажженный факел; я буду делать то же; таким образом мы каждый день будем узнавать друг про друга, что мы еще живы.  Франц согласился. Их дома были так расположены, что сигнальный огонь был виден из одного дома в другой.  Так они и сделали: каждый вечер, в десятом часу, в Гольдрейне и в Мортере зажигались два ярких огня и светили через долину, словно две приветствующие одна другую звезды. Но уже на четвертый день Франц почувствовал смертельную усталость. Прежде, чем лишиться сознания и впасть в бред, он принудил мать дать ему обещание -- подавать сигнал вместо него.  Сердце старухи умерло, она лишилась всякой надежды п честно исполняла эту обязанность: какое значение могли иметь теперь бесчестие, распутство, неповиновение?  Но когда единственный и последний в роде стал медленно поправляться, она почувствовала, что ее усердие