Золотое зеркало - Якоб Вассерман

деятельности, и понемногу каждый слог, каждый штрих пера -- сделались ему такими знакомыми, такими близкими, что перед ним все яснее начал вырисовываться облик женщины, написавшей письмо: он видел ее лицо, глаза, движения, слышала ее голос, не перестававший, как ему казалось, взывать к нему Он переезжал из города в город, целыми днями бродил по улицам в поисках женского лица, походящего на образ, созданный его воображением; он ходил к гадалкам и предсказательницам, помещал объявления в газетах. От своих друзей и даже от родителей он совершенно отстранился, забыл свою родину, свое призвание. В своем роковом заблуждении он сказал себе: среди миллионов, населяющих эту часть вселенной, живет та, с которой мне суждено встретиться. Как же я могу не найти ее, если я все мои мысли и чувстве положу в одно это стремление? Может быть, среди тысяч людей, мимо которых я прохожу каждый день, найдется хоть один, который знает ее. Пусть моя воля будет сильна, мое чувство непосредственно, мой инстинкт -- безошибочен, и я найду этого одного, и через него проложу среди миллионов дорогу -- к ней. Если это мне не удастся, то не стоило мне и на свет родиться... Годы проходили. Он впал в уныние; его страсть побледнела, -- надо полагать, что сама природа возмущается против такого постоянного напряжения душевных сил. Только жажда передвижений не покинула его, и таким образом он попал в то местечко в Моравии, о котором я упоминал: он сошел с поезда, не доехав до большого города, так как испугался света, шума и толпы. Печальный и усталый, бродил он по темным улицам и вдруг заметил в окне одного уединенного домика старую женщину, облокотившуюся на подоконник и приглашавшую его зайти. Он последовал ее приглашению безвольно и ни о чем не думая, словно достиг того пункта в своей жизни, с которого начал ее. В доме его встретило несколько девушек; они пили вино, и он безучастно пил вместе с ними. Среди них была одна, выведшая его из апатии молчаливыми стараниями соблазнить его; и он пошел с нею. Когда он хотел заплатить ей, из его бумажника выпало письмо, -- мертвец, который хотел жить и говорить, который выжидал решающего момента, как таинственный судья. Девушка нагибается, поднимает письмо, бросает на него любопытный взгляд, смущается, взглядывает на юношу. Какая-то тень набегает на ее лицо; какой-то вопрос горит на языке. Юноша хочет отнять у нее письмо; ее поведение возбуждает его внимание; он насторожился; он торопливо спрашивает, знает ли она этот почерк. Она развертывает письмо, читает; на ее лице мелькает проблеск воспоминания. Сквозь румяна, сквозь нищенскую роскошь порока пробивается внезапно искра самосознания. Девушка падает на колени, ломает руки и -- хохочет. Вся невозможность возврата к чистому существованию вопит в этом хохоте разбитого, гнусного, уничтоженного существа. Четыре коротких слова: -- "Это ты?" -- "Это я!" Молодой человек бросился вон, а несколько минут спустя прозвучал смертельный выстрел. * * *  Слушатели молча смотрели в пространство. Наконец, Каэтан сказал:  -- Жаль, что приходится принимать на веру это письмо; если бы я прочел его, этот молодой человек был бы для меня понятнее. Сцепление всех обстоятельств, милый Рудольф, и само по себе довольно странно...  -- Я одного не могу попять, -- перебила Франциска, -- как могла женщина, написавшая такое письмо, так низко пасть в какие-нибудь три -- четыре года.  -- Три или четыре года нужды? -- воскликнул Хадвигер. -- это страшно изменяет людей, Франци, страшно изменяет! Я знал в Лондоне женщину, которая потеряла мужа, сыновей и состояние. В начале года она жила в своем дворце на Трафальгар-сквере, а осенью того же года ее зарезали в какой-то подвальной курильне опиума, в отвратительном притоне разврата.  -- Так что же в таком случае назвать характером? -- спросила Франциска, качая головой.  -- Характер, это -- добродетель не искусившихся людей, -- резко отозвался Хадвигер.  -- Ну, я не могу признать такое огульное определение, -- вмешался Борзати, -- ведь существует...  -- Что? добродетель? Может существовать добродетель там, где голодают? В больших городах ее не может быть, разве только -- в романах. Говорят, нужда пробивает железо, но еще скорее ломает она сердце и разум.  -- И однако, все-таки есть души, остающиеся не тронутыми, -- спокойно возразил Борзати, -- и они должны быть, иначе понятие о нравственности оказалось бы ложью.  В эту минуту в верхнем этаже виллы вдруг раздался пронзительный крик, сопровождаемый грохотом опрокидываемых стульев и глухой воркотней мужского голоса.  -- Это Квэкола выкидывает свои бесчинства. -- смеясь сказал Ламберг и встал, чтобы узнать о причине шума. Каэтан пошел за ним.  Находя, что спать еще рано, и видя, что дверь клетки не заперта, обезьяна пробралась в освещенную уборную, залезла в ванну п открыла кран. К ее ужасу, на нее хлынула струя воды. Эмиль бросился на Квэколу с половой щеткой в руках, с намерением наказать ее. Зверь и человек стояли друг против друга, один -- с оскаленными зубами и виноватым видом, другой -- с видом оскорбленного достоинства, решительный, жаждущий отмщения. При появлении Ламберта обезьяна обернулась к нему, страшно раздраженная и как бы жалуясь на лакея; но Эмиль поспешил дать волю своему негодованию.  -- С этой скотиной нет никакого слада, -- сказал он.  -- Вы должны приучать и воспитывать ее, -- спокойно возразил Ламберг.  -- Пока барин сами так балуют зверя, пути в нем не будет, -- был ответ, -- это -- лукавый, коварный парень, это уж верно! Я-таки знаю... -- Он чуть не сказал: людей, по проглотил неподходящее выражение и меланхолически уставился на щетку.  Ламберг уладил дело и уговорил Квэколу протянуть Эмилио руку, по лакей отшатнулся, подобно офицеру, от которого требуют, чтобы он проколол шпагой мышь. Обезьяна, яростно жестикулируя, позволила, однако, отвести себя в клетку; ее вытерли на сухо, и через четверть часа водворился мир. Каэтан восторгался этой сценой, а Георг, вернувшись к своим друзьям, так удачно изобразил все ухватки животного, что зрители покатывались со смеха.  -- Обезьяны, однако, не всегда выступают в такой забавной роли, -- сказал наконец Ламберг, -- народ, кажется, даже считает их какими-то зловредными демонами. Однажды летом мне пришлось прожить несколько недель близ Финчгау, и лесничий, с которым я часто уходил в горы, рассказал мне историю одной влюбленной парочки, в жизни которой обезьяна явилась олицетворением злого рока.  -- Расскажи! -- закричала Франциска, и Ламберг начал.  В начале