Золотое зеркало - Якоб Вассерман
лаской ему удалось успокоить ее. Они долго сидели вместе. Запах сена, доносившийся с лугов, ароматы смолы из ближнего леса, громкое журчанье Трауна, -- все благоприятствовало тому, чтобы она опомнилась, пришла в себя, собралась с духом; она походила на человека, очнувшегося после тяжелых сновидений. Ламберг сообщил ей, что остальные друзья также здесь и что они провели у него вечер. Франциска взяла в руки золотое зеркало и рассеянно разглядывала матовую поверхность диска. Внезапно лицо ее приняло испуганное выражение, и она смущенно прошептала: -- Они не будут расспрашивать меня? Ламберг, отошедший к открытому окну, ответил, не оборачиваясь: -- нет, Франци, не будут. Франциска вздохнула и опустила голову, и так оставались они несколько мгновений: женщина -- с золотым зеркалом в руках; молодой человек -- глядя на луну, и между ними -- напряженно наблюдающая обезьяна. На следующее утро Ламберг отправился к своим друзьям, чтобы известить их о приезде Франциски и, со свойственной ему деликатностью и в то же время определенностью, сообщить им то, что считал необходимым выяснить. Было решено, что друзья придут на виллу только вечером, чтобы в течение дня Франциска могла хорошенько отдохнуть; что с нею встретятся, как будто ничего не случилось, и будут разговаривать без навязчивого любопытства, -- разумелось само собою и было вполне предоставлено усмотрению и такту каждого из друзей в отдельности. Днем тучи заволокли небо и, когда с наступлением темноты три друга явились к Ламберту, уже давно лил дождь. Франциска играла в мяч с Квэколой, относившейся к игре с большой серьезностью; как только мяч падал на пол, она яростно скрежетала зубами и смотрела на своего партнера с укоризненным изумлением. " -- Мы с нею подружились, -- сказала Франциска, пока Ламберт уводил своего шимпанзе, -- Квэкола -- мой последний обожатель. За ужином только один Хадвигер не сумел сохранить желательное настроение. Он молча смотрел на это поникшее существо, жертву неведомого рока, так что, в конце концов, Франциска, тронутая и смущенная, улыбнулась и протянула ему руку; но вслед затем тотчас же вмешалась в оживленный разговор остальных друзей и заговорила о Париже, Марселе, Риме -- таким тоном, точно была там одна. Когда встали из- за стола, она легла на оттоманку и до самого горла укрылась темной шалью. Молодые люди уселись полукругом вокруг нее, и Борзати, видя, что Франциска ве отрывает глаз от золотого зеркала, стал шутя придираться к ней, уверяя, что еще немного,--и из-за подарка начнутся раздоры. Ламберг, остроумный, как Фигаро, подхватил эту тему и принялся описывать колко снисходительные дипломатические маневры Каэтана, раздраженное нетерпение. Рудольфа, слишком часто срывавшее с него маску сдержанности, и черную зависть и капризы Хадвигера. -- Георг подражает тем ворам, которые кричат: "держи вора!" а сами в это время спасаются, -- со смехом заметил Каэтан, -- а кто из нас больше всех влюблен в это зеркало, дорогой мой? Вообще я всегда думал, что таскать такой ценный предмет из дома в дом -- чистое ребячество, -- прибавил он, -- каждая хозяйка скажет вам, что ее мебель портится от частой перевозки; мне кажется, что и это чудное создание искусства страдает от постоянных перемещений. -- хотя бы в смысле духовном, если позволите так выразиться. Ведь это похоже на бриллиантовый перстень, сверкающий на руке то одного, то другого. -- Так предоставим вопрос судьбе, -- неловко вмешался Хадвигер; эти слова были встречены негодованием со стороны Ламберга и презрительным молчанием остальных. -- Вы надеетесь, без всякой замути с своей стороны, получить в полное владение эту вещь? -- с уничтожающей насмешкой спросил Георг. -- Но ведь мои шансы не больше ваших, -- возразил пораженный Хадвигер, -- и что значит: без всякой заслуги? Разве золотое зеркало -- премия за какие-нибудь труды? Не можем же мы состязаться друг с другом! -- Вы это из скромности говорите, или из гордости? Из самомнения или самоунижения? -- смеясь осведомился Борзати. -- А что думает об этом наша очаровательная Франциска? -- спросил Каэтан. -- Как истая женщина, она должна бы применять здесь правило: кто больше всех меня любит, тому и достанете я зеркало, -- возразил Борзати. -- Сыграть роль короля Лира в юбке, -- тихо сказала Франциска, -- причем Корделия окажется наиболее пострадавшей. Если вы, дорогие друзья мои, действительно намерены поссорить си, то приходится верить, что этот подарок был с моей стороны большой глупостью. Впрочем, я ведь знаю вас: вы похожи на тех адвокатов, которые на суде смертельно оскорбляют друг друга, а потом мирно отправляются вместе завтракать. Мне хотелось бы сделать вам одно предложение, -- можно? Ну так вот что: все вы много пережили и видели, обо многом слышали; когда мы сходились вместе поболтать, вы всегда умели рассказать что-нибудь замечательное и интересное; ну, так начните рассказывать! рассказывайте разные истории! Нам предстоит еще по крайней мере восемь или десять вечеров, -- ведь столько времени вы, надеюсь, пробудете здесь? Чей рассказ будет самым лучшим или самым удивительным, дли наиболее проникнутым человеческими чувствами; чей рассказ заставит нас почувствовать, что ничто не могло бы сильнее растрогать нас, -- тот и получит золотое зеркало. Кто знает, может быть, меня больше всех любит тот, кто расскажет лучшую историю... И может быть, -- кто знает... -- может быть, кто-нибудь расскажет такую историю, которая и меня заставит рассказать... Она замолчала и с судорожно дергающимся лицом стала смотреть в потолок. Все молчали. -- По-моему, это будет чудесно, -- торопливо продолжала Франциска, точно желая заглушить только-что сказанные ею слова, -- чей-то голос все говорит и говорит: о мире, о людях, о предметах, которых давно уже нет; я лежу и слушаю; а вы чаруете меня завлекательными историями и радуетесь этому, и перебиваете друг друга... Не заставляйте же просить себя, скажите -- да и начинайте! Снова наступило молчание. -- Я нахожу это средство совершенно невозможным, -- проворчал наконец Хадвигер с видом человека, от которого требуют чего-то невероятного. -- Оно не невозможно, но несколько сомнительно, -- возразил Борзати, -- разве каждый не будет при этом думать о зеркале? -- Кто будет думать о зеркале, тому не о чем будет рассказывать, -- сказал Ламберт и прибавил с ударением: -- В этом случае о зеркале думать нельзя! -- Браво, Георг! -- воскликнул Каэтан, -- вам, я вижу, уж не терпится; перед вашими глазами уже встают картины из диковинных историй. Да, не думать о зеркале. Только в таком случае не уподобимся
