Золотое зеркало - Якоб Вассерман

два длинных посоха, а сам, склонясь над водою, едва обозначенною на металле легкими штрихами, смотрел на свое отражение. На раме было выгравировано греческими буквами имя Лиэны, -- вероятно, гетеры, первой обладательницы зеркала.  Каэтан подошел к Хадвигеру и весело похлопал его по плечу.  -- Эта женская фигура просто неподражаема: -- сказал он, -- в ней действительно видно напряжение: каждый мускул в ее теле работает. Не правда ли, Генрих? При этом, в ее движениях чувствуется легкость, как у человека, поддерживающего предмет, обладание которым удваивает его силы.  -- Форма необыкновенно благородна, -- подтвердил Ламберг, -- а чтобы понять, как древние умели отделывать подобные предметы, стоит только взглянуть на эту черепаху. Какое изящество! Все природные черты соблюдены, и все-таки прежде всего в глаза бросается, что это -- постамент.  -- Причем сразу видно, что тяжесть предмета нисколько не обременительна для такого панциря, -- прибавил Каэтан.  -- Мне иногда кажется, -- заметил Борзати, -- что лицо Афродиты выделяется из всей массы более тусклым блеском.  Ламберт также замечал это.  -- Только яе знаю, насколько виновато в этом время, -- прибавил он, -- известно лишь, что скульптор Силанион, работая над статуей Иокасты, примешал к красной меди серебро, чтобы придать лицу статуи бледность смерти; а Аристонид прибавил в металлическую массу -- железа, характеристический ржавый оттенок которого очень подошел для выражения ярости в лице Атаната [Историк из Сиракуз. V в. до P. X.].  А здесь -- не похоже ли, словно на лицо Венеры падает сияние воображаемого месяца?  Хадвигер, мало интересовавшийся этим разговором, взглянул на часы. Ламберг поймал этот взгляд и улыбнулся.  -- Чему вы улыбаетесь? -- нахмурясь, спросил Хадвигер.  -- Не могу не смеяться, когда вижу признаки нетерпения, -- искренне ответил Ламберг.  -- А вы не чувствуете нетерпения? Ничего не ждете? -- Ламберг покачал головой. -- Как! И вы ничего не ждете? -- застенчиво обратился Хадвигер к остальным товарищам.  -- Я еще тогда счел желание Франциски простым капризом, -- признался Каэтан.  -- Так зачем же вы приехали? -- почти грубо спросил Хадвигер.  -- Во-первых потому, что всегда с удовольствием бываю здесь, во-вторых -- потому, что данное слово принуждало меня серьезно отнестись к капризу.  -- И вы -- также, Рудольф?  -- Я никогда не верю ни в какие заранее предначертанные планы, -- ответил Борзати, -- и скептически отношусь к уговорам, потому -- что они связывают и исполняются обыкновенно только одной стороной.  Каэтан заговорил о Рикардо Трейдере. Он часто встречался с прославленным чужеземцем в обществе и хвалил его, как человека высшего круга, который, несмотря пи на что. всегда и везде уверен в себе п в своей власти над людьми и, преклоняются ли перед ним, избегают ли его, -- но в нем так много чего-то ярко-демонического, что нельзя не поддаваться его влиянию.  Борзати объявил, что это галиматья; опыт научил его, что так называемые демонические натуры на деле оказываются всегда лишь бессовестными комедиантами. Но Каэтан продолжал не смущаясь развивать свою мысль и сказал, что не понимает общего отношения к последней связи Франциски, тем более что брак со старым Армаиш первом мог привести к печальным результатам.  -- Но до сих пор она никогда не унижалась до потери собственного достоинства! -- воскликнул Хадвигер.  -- Да и в этом случае нет ничего подобного, -- серьезно и уверенно возразил Каэтан, -- женщины, подобные Франциске, подчиняются безошибочному инстинкту и, если избирают путь, ведущий их к погибели, то даже и в этом случае следуют воле рока более, чем можно предполагать. Да, она никогда не унижала себя, это правда, -- кто жертвует собою, тот не может этим унизиться; притом, существует верность чувству, стоящая выше верности лицу.  Пробило одиннадцать часов, и друзья, жившие в отеле, простились с хозяином виллы. Ламберт еще долго стоял на балконе, прислушиваясь к их голосам, замиравшим в ночной тиши. Далеко внизу, на шоссе, слышался стук экипажа. Георг Винценц сошел с балкона и пощупал траву; она была совсем сухая, и он решил про себя, что завтра будет дурная погода. Он поднялся в верхний этаж дома, отворил дверь в темную комнатку и позвал: -- Квэкола!  Это имя дал он своей обезьяне. Она ответила ему радостным криком. Он отворил клетку, и Квэкола выбежала вслед на ним из комнаты; они спустились с лестницы и вошли в освещенную столовую.  Обезьяна уселась, жадно посматривая на вазу с фруктами, стоявшую на столе. Ламберг утвердительно кивнул головой -- обезьяна схватила сливу и начала есть.  Между тем стук колес послышался ближе. Ламберг прислушался, потом бросился к окну -- как раз в ту минуту, как перед подъездом остановилась карета и из нее выглянуло бледное лицо Франциски. Георг Винценц поздоровался с нею в безмолвном изумлении, велел слуге взять ее вещи и ввел ее в дом.  -- Ты пунктуальна, как полуночный призрак, -- сказал он, улыбаясь и стараясь угадать по ее лицу, расположена ли она разговаривать в шутливом тоне.  Она ответила, что является полуночной гостьей по вине железной дороги.  -- Почему ты не предупредила меня? -- спросил он и, заметив ее удивление, прибавил: -- я встретил бы тебя на станции.  На ней было темное платье; она говорила не так громко, как прежде; рука, которую она, здороваясь, протянула ему, стала тоньше, холоднее; губы, казалось, устали напрасно повторять все одни и те же слова; сероватые тени лежали под неестественно горевшими глазами.  Ламберг все внимательнее присматривался к ней, но она избегала его взгляда. Она спросила, может ли провести у него несколько дней, и, когда он с жаром ответил: "Конечно!" -- она обеими руками схватила его правую руку и умоляющим голосом прошептала:  -- Только не спрашивай меня ни о чем! Не спрашивай!  Он и сам видел, как важно не расспрашивать ее теперь. Это не была уже прежняя Франциска, задорная, блестящая Франциска, жаждущая жизни; это была тень, это было существо больное, слабое, из последних сил старающееся удержаться на ногах. Ей был необходим, покой. А как она упала на кушетку, схватилась за голову и зарыдала? Прежняя Франциска не стада бы так рыдать; и не слезами, а смехом принудила бы она Квэколу искать спасения в углу комнаты.  Ламберг ходил вокруг нее и думал: за этим горем кроется какая-то мрачная действительность. Но он не бросил на нее ни одного вопрошающего взгляда.  -- Настанет час и сердце ее разорвется, если она не перестанет молчать, -- говорил он себе. Осторожной