Золотое зеркало - Якоб Вассерман

мы тем театральным зрителям, которых неясно сознанное впечатление побуждает отделываться пустыми аплодисментами. Я не вижу никаких затруднений, никаких препятствий к исполнению желания Франциски. Мало ли, что может возбудить наше соревнование: ведь слово -- так соблазнительно! Глава третья. Чума в Финчгау  Эмиль принес кофе и, когда все выпили свои чашки, Борзати сказал:  -- Перебирая в уме воспоминания, я нахожу вещи, о которых стоило бы рассказать; но говорить о случаях, в которых я сам принимал участие, -- мешает их малая давность; а рассказывая чужие приключения, боюсь быть недостаточно убедительным и правдивым.  -- Мы и случаи из своей собственной жизни не можем передать правдиво, -- возразил Ламберг, -- это еще труднее, чем рассказывать о чужих переживаниях. Да, мы лжем гораздо больше, когда говорим о себе, чем когда изображаем других людей в выдуманных нами условиях.  -- Мы хотим фактов, а не чувствительных разглагольствований, -- неодобрительно заметил Каэтан, -- всякий настолько правдив, насколько правдивы его глаза и память. Уши выше лба не растут; кто вздумает на это претендовать, того осмеют. Мир битком набит самыми странными случайностями, но они становятся действительными, вероятными, истинными, когда мы видим лицо, живое лицо.  -- Чудесно! Желала бы видеть, как можно, больше красивых лиц. -- сказала Франциска, делая вид, что приготовилась слушать.  -- Всякое лицо прекрасно, если тот, кому оно принадлежит, переносит ниспосланную ему судьбу, -- сказал Ламберт.  -- Позвольте мне сказать нечто, весьма еретическое, -- продолжала Франциска, -- я нахожу, что значение красоты все умаляется и умаляется; в ней постоянно ищут еще чего-то особенного: души, ума, гениальности, всего того, что не имеет, с нею ничего общего и только портит людям вкус.  -- Кажется, прежде красота действительно больше ценилась, как просто красота, -- отвечал Ламберг, -- и ей придавалось гораздо большее значение. Об одной маркизе, имя которой я забыл и которая умерла двадцати семи лет, рассказывают, что, захворав чахоткой, она прожила последние месяцы своей жизни, лежа на постели, с зеркалом в руках, чтобы постоянно видеть, какие опустошения производила болезнь в ее лице. В конце концов она велела плотно завесить окна, никого не пускала в свою комнату и выносила только свет лампы, н: которой ей приготовляли чай.  -- Даже простой народ восторгался красотой знатных женщин, -- сказал Каэтан, -- в 1750 году один лондонский башмачник выручил огромную сумму, показывая за один пенс башмак, сшитый им для герцогини Гамильтон, а когда герцогиня, на пути в свое поместье, остановилась в одной гостинице в Йоркшире, то сотни людей простояли всю ночь на улице чтобы видеть, как она утром будет садиться в карету.  -- Сообразно с такими взглядами выражалась и мужская влюбленность, -- заговорил опять Георг Винценц. -- Один юноша, живший в каком-то бургундском городе, был так ослеплен красотой своей возлюбленной, что после первого же назначенного ему свидания вполне серьезно уверял, что выколет себе глаза, как это делали меккские богомольцы, чтобы ничем более не осквернять своих взоров после того, как удостоились видеть гробницу пророка.  -- Это был какой-нибудь Брамарбас, -- объявил Борзати, -- не верю ему ни на грош!  -- Почему? -- возразил Каэтан, -- мы и понятия не имеем о той силе, о той пылкости, с которой люди предавались прежде страсти.  Борзати пожал плечами.  -- Возможно, что этот юноша и сделал то, что говорили, -- сказал он, -- все может быть. Я только восстаю против того, что настоящее время прославили, как бедное сильными и глубокими чувствами, в то же время украшая ими прошлое, которое кажется прекрасным только благодаря отдаленности... Во всяком случае, те страсти, что мы сами видим теперь, выражаются совсем не так, как рисуют их предания старины, зато под их большею утонченностью или меньшею полнотой кроется часто мрачная, грубая жестокость.  И в подтверждение своих слов он рассказал следующее... * * *  Два года назад я гостил в одном поместье, в Моравии, в ближнем городе меня знали, поэтому, в отсутствие местного врача, объезжавшего свой район, меня одним поздним вечером позвали в гостиницу, к молодому человеку, прострелившему себе легкое. Рана была смертельна, надежды на спасение -- никакой. Я мог только облегчить страдание умирающего. Утром я долго сидел у его постели; он почувствовал ко мне доверие и открыл мне, что побудило его искать смерти. Он был студент, сын состоятельных родителей, и ему было-то двадцать пять лет. До своего совершеннолетия он жил -- это его собственные слова -- как животное; легкомысленный мот, и без зазрения совести тратил время и силы. Его сердце, в сущности -- способное к тонким чувствам, огрубело, истаскалось от постоянных сношений с продажными женщинами. Теплая атмосфера пивных сделалась его потребностью, общение с падшими женщинами -- привычкой. Он почти не имел понятия о том, каким языком говорит порядочная женщина, и в самомнении недозрелого юноши считал свой образ жизни идеалом свободы. Случилось, что, путешествуя во время летних каникул, он попал в многолюдный отель и на письменном столе своей комнаты, между листами протечной бумаги, нашел чье-то недоконченное и, очевидно, забытое письмо. Я читал его, -- он сам дал мне прочесть эти листки, с которыми с тех пор не расставался, которые совершенно изменили его жизнь А в конце концов, явились причиною его смерти. Судя по содержанию письма, оно было написано молоденькой девушкой и предназначалось ее другу: тут был и ужас перед нищетой, позором и беспомощным одиночеством, и напрасная борьба верующей души, узнавшей человеческую алчность, жестокость, низость, и все-таки, несмотря на исчезающее чувство, надеющейся на благое Провидение. Вот содержание письма, но эти мертвые слова не могут дать никакого понятия об искренности и глубине красноречивого языка сердца, доведенного до отчаяния. Напрасно юноша старался узнать что-нибудь относительно незнакомки. Слуги не могли дать ему никаких сведений, ссылаясь на массу останавливающихся в отеле, чтобы только переночевать. В письме не упоминалось ни имени, ни места жительства, и молодому человеку казалось, что услышанный им голос прозвучал с какой-то недосягаемой звезды. Тогда его охватила страстная тревога, совершенно расстроившая ему нервы. То, что это письмо попало именно в его руки, показалось ему предопределением и как бы призывом судьбы. Для него было новостью, что на свете могла существовать женщина, так страдающая, так чувствующая, и это потрясло основы всей его жизни. Он принялся изучать письмо, подобно египтологу, изучающему древний папирус; искал в нем какого-нибудь указания на известное наречие, на сферу