Золотое зеркало - Якоб Вассерман
этот самый день? -- спросил Каэтан. -- Разумеется только таким образом и чувствуется обязательство, -- подтвердила она. Друзья обещали исполнить ее желание, и она ушла. Поражение, они с участием смотрели ей вслед, пока она быстро скользила, почти летела по обрамленной зеленью дорожке. На другой же день она вернулась в город; а не прошло и недели, как во всех газетах появилась новость: Франциска, красавица актриса, исчезла вместе с Рикардо Тройером. Это известие произвело тем большее впечатление, что общество ожидало предстоявшего в близком будущем брака Франциски с князем Арманшпергом и даже решилось закрыть глаза на рискованность такого союза. Рассказывали, что князь был вне себя и что его с трудом удержали от намерения преследовать авантюриста с помощью полиции. Он совсем не был приготовлен к тому, что случилось, так как презрительно оставлял без внимания получаемые им предостережения. После события он удалился от света и вел жизнь, совершенно уединенную. Между тем Ламберт получил от Франциски письмо и посылку. В письме ни словом не упоминалось о перемене в ее судьбе; оно было необыкновенно кратко. "Георг Винценц, Генрих, Рудольф и Каэтан! Дарю вам на прощанье и на память обо мне золотое зеркало Афродиты, подаренное мне одним дорогим уже умершим другом. Я когда-то рассказывала вам об этом зеркале, но, вероятно, плохо рассказала, иначе вы пришли бы ко мне полюбоваться на дивную вещь. Зеркало не должно принадлежать кому-нибудь одному из вас, но всем вам, потому что для меня -- вы все равны, и мне будет отрадно знать, что в ваших руках находится эмблема моей любви и благодарности к вам. Прощайте! Не забывайте своего обещания и думайте иногда о той, кого вы создали, о вашей сестре, о вашей всегда верной вам Франциске". Зеркало действительно было великолепно. В 1820 году оно было найдено в развалинах одного Критского дворца, затем попало в знаменитую коллекцию Диатонуло, а пятьдесят лет спустя -- в руки герцога де Казаль; в 1905 году, после смерти герцога, зеркало, в числе других ценных предметов искусства, было продано с аукциона за долги, и таким образом очутилось в руках неизвестного поклонника Франциски. Друзья решили, что каждый из них будет хранить у себя зеркало в течение трех месяцев, после чего передаст его по очереди другому. Не будь -все они умными, тонкими людьми, подарок Франциски мог бы явиться причиной раздора между ними: каждый знал, что вещь не вполне принадлежит ему, и тот, чья наступала очередь хранить ее, уже заранее был расстроен призрачностью своих прав на нее. Обладание вещью обыкновенно заставляет привыкать п охладевать к ней; в этом же случае, когда за обладанием неминуемо следовало лишение, ускользавшее из рук сокровище становилось вдвое дороже. Если бы Франциска предназначила свой подарок кому-нибудь одному из своих друзей, то остальные ничем не тревожились бы, а избранник, конечно, скоро стал бы относиться к нему с мирным равнодушием; теперь же получение подарка и лишение его оказывалось одинаково тягостным. Франциска -- как в воду канула. Срок ее отпуска из театра давно прошел, но никто из ее многочисленных знакомых ничего не слыхал о ней. Говорили, что князь Арманшперг предпринял тщательное расследование относительно личности Рикардо Тройера, приведшее к весьма неблагоприятным результатам. Потом замолкли и эти слухи. В июле Хадвигеру пришлось быть в Париже, где он услышал, что во время испано-мароккской войны Тройер фигурировал в Мадриде в качестве агента одного из английских оружейных заводов, был уличен в обманах и изгнан из страны. Хадвигер был не в силах примириться с обстоятельствами; он сделался мрачен, стал проклинать судьбу и, чтобы забыться, ушел с головой в работу. Так протекали и крупные явления, и мелочи жизни. В июле Ламберг уехал на свою виллу, взял с собой своего слугу Эмиля, кухарку и обезьяну, которую незадолго перед тем приобрел у одного голландского купца и в которую буквально был влюблен. Это был молодой шимпанзе, ростом -- с восьмилетнего ребенка. В последних числах августа приехали Хадвигер, Борзати и Каэтан, и все трое поселились в маленьком отеле на берегу озера, так как могли здесь пользоваться такими же удобствами, как и в холостом доме Ламберга. Глава вторая. В которой решается судьба зеркала. С каждой горной вершины можно было видеть семь озер, из которых одни покоились среди мрачных лесов и скал, другие сверкали среди приветливых холмов, по которым вверх и вниз вились дороги; твердые, белые шоссе перерезывали и окружали широко раскинувшиеся деревни, бежали вдоль шумливых ручьев, терялись среди лугов, ныряли под мостами, теснились, извиваясь, к нависшим над ними горам. Рядом с садами тянулись пустоши, развалины. На севере высились голые гранитные великаны, на юге виднелся обширный глетчер. Картина была настолько же величественна в целом, насколько гармонична в подробностях. Вилла Ламберга лежала далеко от глетчера, прямо против него, отделенная от него простором всей долины, обширным плоскогорьем и находившимся за ним ущельем. На чистом небе стоял месяц, через открытия окна виллы слышались горячо спорившие голоса, нарушавшие тишину- ночи; призрачные ночные тени окутывали окрестность. Ужин кончился, но Борзати, Каэтан и Ламберг еще сидели за столом; Хадвигер, явно взволнованный, ходил по комнате. Он сердился на своих друзей, что они могли быть так хладнокровны: ведь сегодня -- день, назначенный Франциской для их общего свидания. Она не приехала, и не было основания надеяться, что она еще может приехать теперь, когда ночь уже наступила. -- Бог весть, где она теперь, -- горестно думал Хадвигер, -- Бог весть, жива ли она. Он стал придумывать, как бы свести разговор на то, что болезненно мучило его. Ведь он целый год жил только ожиданием этого дня, а слово Франциски казалось ему таким непреложным, что он ни на минуту не усомнился в нем. Но вот уже вечер, а день прошел так же, как все остальные дни. -- Почему они не говорят о ней? -- думал Хадвигер, -- что это? притворство или холодность? То, что они называют выдержкой, пли сердечная пустота, которая так часто отдаляет меня от них? Он остановился перед золотым зеркалом, которое за последние недели временно принадлежало Ламбергу, и с тупой рассеянностью смотрел на это чудо древних времен. Оно представляло правильно-круглый диск из чеканного золота; женская фигура, стоявшая на черепах дивной работы и изображавшая какую-то богиню, держала его в высоко поднятых руках. На задней стороне диска был изображен юноша, по-видимому, Нарцис, сидящий на обломке утеса; в правой руке он держал
