Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

тентом, который Антонио натянул над ним. Хиль и Джордж отвязали брезент с наветренной стороны мостика, и теперь его ласково овевал свежий ветер. Со вчерашнего дня ветер ослабел, но дул по-прежнему с востока, и облака в небе были высокие и редкие. Небо было таким синим, каким оно бывает в восточной части острова, где пассаты дуют сильней всего, и Томас лежал и смотрел в его глубину, пытаясь обуздать боль. Генри хотел вколоть ему морфий, но он отказался, желая сохранить ясность мысли. Еще придет время, когда без укола не обойтись.

Он лежал, укрытый легким одеялом. Хиль перевязал ему три раны, присыпав их прежде стрептоцидом, который просыпался сахарной пудрой у штурвала, пока делались перевязки. Когда снимали брезент, чтобы дать ему больше воздуха, Томас Хадсон увидел в нем три небольшие дырочки от пуль и еще несколько справа и слева. В брезенте также были разрезы от осколков гранаты.

Хиль смотрел на своего командира и видел его выбеленные морской солью волосы и серое лицо над одеялом. Хиль был простой парень и замечательный спортсмен, а в силе почти не уступал Аре, и, научись он делать обманный бросок, из него вышел бы отличный бейсболист. Рука у Хиля была прямо создана для броска. Глядя на него, Томас Хадсон улыбнулся, вспомнив, как тот швырял гранаты. А потом улыбнулся просто так — ему нравилось смотреть на Хиля и на его сильные, мускулистые руки.

— Тебе бы подающим быть, — сказал Томас Хадсон голосом, показавшимся ему чужим.

— У меня выдержки не хватает.

— Сегодня хватило.

— Может, раньше она не так требовалась, — улыбнулся Хиль. — У тебя губы пересохли, Томми. Хочешь пить? Только кивни — я пойму.

Томас Хадсон отрицательно покачал головой и перевел взгляд на лагуну, похожую на озеро. По ней бежали белые барашки, но это были мелкие волны, при них хорошо идти под парусом, а вдали синели холмы Туригуаньо.

Так и надо действовать, подумал он. Дойдем до Сентраля или другого места, где есть врач. Хотя сезон уже закончился. Но на самолете можно доставить хорошего хирурга. Там живут прекрасные люди. Плохой хирург — это хуже, чем никакого, так что лучше я тихонько полежу, пока не доставят хорошего. Надо бы принять стрептоцид, но мне нельзя пить воды. Не тревожься, парень, сказал он себе. Вся твоя жизнь вела к этому. Если бы только Ара не застрелил этого сукина сына, тогда нам было бы что предъявить, и наши труды принесли бы что-то хорошее. Нет, не то слово. Принесли бы пользу. Черт, а если бы они были вооружены лучше нас? Должно быть, это они убрали вехи в протоке и оставили ту, которая заманила нас к ним. А пленный мог оказаться ничего не знающим кретином. И все-таки он мог пригодиться. А теперь от нас никакой пользы. Нет, какая-то есть. Разминируем старую шхуну.

Подумай о том времени, когда война кончится и ты снова сможешь рисовать. Сколько хороших картин еще можно написать, и, если ты будешь работать в полную силу и ни на что другое не отвлекаться, ты создашь настоящие вещи. Теперь ты сможешь нарисовать море лучше любого другого, если на этом полностью сосредоточишься. Только не отступай и делай то, что считаешь нужным. Но для этого ты должен бороться за жизнь. Без настоящего дела жизнь ничего не стоит. Тебе она нужна. Держись крепче. Пришло время показать, на что ты способен. Вот и покажи, ни на что не надеясь. Кровь у тебя всегда хорошо свертывалась, и ты можешь постараться. Мы ведь не люмпен-пролетарии, в конце концов. Мы лучшие, и то, что делаем, мы делаем по своей воле, не за плату.

— Хочешь пить, Том? — снова спросил Хиль.

Томас Хадсон покачал головой.

Три дерьмовые пули, подумал он, и со счетов списаны без всякого смысла хорошие картины. Ну, почему эти ублюдки устроили бойню на том острове? Иначе они бы сдались в плен, только и всего. Хотелось бы знать, кто был тот, в которого выстрелил Ара. Может, похож на того, кого они сами убили на том проклятом острове. Почему в них сидит этот сволочной фанатизм? Мы преследовали их и будем преследовать впредь. Но фанатиками мы никогда не были.

Томас Хадсон услышал шум подходящей шлюпки. С того места, где он лежал, ее не было видно, но вскоре к нему поднялись Ара и Уилли. По лицу Ары струился пот, и у обоих были сильные царапины от кустарника.

— Прости, Том, — пробормотал Ара.

— Да брось ты, — сказал Томас Хадсон.

— Вот унесем отсюда свои задницы, тогда и поговорим, — вмешался Уилли. — Слушай, Ара, шел бы ты вниз выбирать якорь и пришли сюда Антонио — пусть становится к штурвалу.

— Пойдем на Сентраль — это ближе.

— Правильно мыслишь, — сказал Уилли. — А теперь, Том, помолчи, я тебе сам все расскажу. — Внезапно он замолк, положил легонько руку на лоб Томаса Хадсона, а потом, приоткрыв одеяло, внимательно и бережно послушал пульс. — Не вздумай умирать, сукин сын, — сказал он. — Держись изо всех сил и не двигайся.

— Вас понял, — по-военному ответил Томас Хадсон.

— В первой стычке они потеряли троих, — начал Уилли. Он сидел на мостике против ветра, и до Томаса Хадсона доносился кислый запах пота, поврежденный глаз Уилли вновь налился кровью, а швы от пластических операций побелели. Томас Хадсон лежал неподвижно и слушал его. — У них было только два миномета, зато отличная позиция. Уже первый огнетушитель Хиля попал в цель, а потом бомбы их доконали. Тут и Антонио руку приложил. А Генри здорово палит из пушек.

— Он всегда это хорошо делал.

— Я имею в виду — в самый разгар боя. Шхуну мы разминировали, и теперь она в полном порядке. Мы с Арой перерезали все провода, но взрывчатку оставили. Местонахождение убитых фрицев я обозначу на карте.

Якорь подняли, заработали моторы.

— Не так уж хорошо отработали мы этот рейс, правда? — сказал Томас Хадсон.

— Они нас перехитрили, но мы их все равно одолели. Перевес был на нашей стороне. Не упоминай больше Аре насчет пленного. Он просто помешался на этом. Весь извелся. Говорит, выстрелил раньше, чем подумал.

Набирая скорость, катер шел к синим холмам.

— Томми, — сказал Уилли. — Я люблю тебя, сукина сына, не умирай, пожалуйста.

Томас Хадсон взглянул на него, не поворачивая головы.

— Постарайся это понять, слышишь?

Томас Хадсон продолжал смотреть на Уилли. Он словно унесся куда-то далеко, где ни о чем не надо было беспокоиться. Прижатой к твердым доскам спиной он ощущал, как катер набирает