Золотое зеркало - Якоб Вассерман

не годится! Здесь все у вас идет так гладко, только я какой-то шероховатый. Все вы такие светские, один я неуклюжий. Только и остается, что склониться перед чужим превосходством, а то станешь неприятен и себе и другим.  -- Я понимаю тебя, -- отвечала Франциска, -- сердце страдает, но это страдание обогащает душу, пока молчишь о нем; а заговоришь, -- чувствуешь себя нищим.  -- Я бы желал, чтобы кто-нибудь другой говорил за меня, -- тогда я, по крайней мере, мог бы незаметно выскользнуть из комнаты.  -- Может быть, ты когда-нибудь сам почувствуешь потребность высказаться, -- сказала Франциска.  -- Очень возможно... Вот если бы ты заговорила, -- воскликнул он с внезапным порывом, не в силах сдержать /охватившее его страстное чувство, -- если бы ты, Франци... тогда бы я... -- Он оборвал свою речь, встретив гневный взгляд Франциски; мрачная тень легла на ее лицо. Она хотела встать, но Хадвигер смотрел на нее такими умоляющими глазами, что она осталась в прежней позе, опершись локтями на колени и положив голову на руки. Чтобы отвлечь ее внимание, Хадвигер робко заговорил о том, что ее друзья беспокоятся, видя ее слабость и утомление, и собираются вызвать из города врача-специалиста; Франциска с недовольным видом покачала головою; но прежде, чем она успела ответить, вошел Лам- берг со своей обезьяной, -- в сопровождении Эмиля, несшего тарелку яблок.  Квэкола уже завладела одним яблоком и с удовольствием лакомилась им. Чтобы подразнить ее, Хадвигер протянул ей руку; животное заглянуло в нее и, убедившись, что она пуста, сердито оттолкнуло ее. Это возбудило общий смех, еще более рассердивший Квэколу, которая выплюнула яблоко на пол; Ламберг рассердился и выбранил обезьяну, пока Эмиль занимался приятной уборкой.  -- Ваша милость, -- сказал он, -- в доме стали пропадать вещи. У кухарки пропала пряжка от пояса, у меня дюжина эмалевых запонок и 2 старые монеты.  -- А! Вы собираете монеты? -- заметил Ламберг, -- монеты и запонки? Но кого же вы подозреваете?  -- Подозревать можно только одного, -- высокопарно ответил слуга. -- Мне нет надобности выражаться яснее. Посмотрите, ваша милость, у этого зверя опять ценная вещь в лапах! У него особенное пристрастие ко всему блестящему, и он сам себя выдает.  Действительно обезьяна схватила золотое зеркало и смотрелась в него, строго наморщив лоб, видимо, подражая пытливому взгляду знатока, замеченному ею у Ламберга. Она прищурила глаза, закинула голову, выставила вперед живот и облизнулась с критическим и в то же время гордым видом. Но тут же, повинуясь инстинкту зверя, недоверчиво ощупала металлическую черепаху, -- может быть, вызвавшую в ней воспоминания о родной, стране, -- потом поставила зеркало на пол и опустилась на четвереньки с комическим печальным видом, как будто спрашивая себя, что, собственно, нужно делать с этой вещью и как бы лучше всего ее использовать? Когда Эмиль убедился, что поведение обезьяны забавляет господ, его лицо выразило смесь сильной ревности и снисходительного удивления перед таким непостижимым человеческим заблуждением. Было ясно, что он считал себя униженным в своем человеческом достоинстве.  -- Квэкола! -- позвал Ламберг. Обезьяна подскочила к нему. -- Квэкола, ты воровала? -- строго спросил он. Квэкола дружелюбно оскалила зубы.  -- Эмиль, она не воровала, -- решил Ламберг.  -- Значит, зверю верят больше, чем человеку, -- произнес удрученный Эмиль.  -- Животное может украсть, но никогда не солжет, -- возразил Ламберг тоном премудрого Соломона, поднес зеркало к самому носу обезьяны и сказал:  -- Если ты еще раз возьмешь его в руки, милейшая Квэкола, то три дня просидишь в своей клетке, и Эмиль тебя выпорет, запомни это!  Обезьяна что-то проворчала.  -- Ваша милость, да ведь она нас не понимает, -- заявил Эмиль, -- она только притворяется! Я могу вам доказать, что она вас не понимает.  -- Все равно, -- кротко ответил Ламберг -- зато я ее понимаю.  К счастью, обидчивый слуга вышел в эту минуту из комнаты; Франциска и Хадвигер уже не могли больше удерживаться от смеха.  Мне иногда кажется, что Эмиль и Квэкола одно и то же лицо, -- сказала Франциска, -- я даже не знаю, кто из них человек, кто обезьяна.  Дождь, шедший всю ночь, не прекращался. Дождевые канавки превратились в целые потоки, в которых бурлили водопады, и последние запоздалые дачники поспешно спасались бегством. Местечко опустело. Франциске захотелось цветов, и по приказанию Ламберга на виллу принесли целые корзины альпийских роз. Она почти весь день отдыхала; в пять часов Каэтан вернулся от графини Зевальд и стал передавать ей различные светские сплетни. Он нашел ее довольно веселой.  -- Мне кажется, что весь мир замерз, -- сказала, она, -- зато мне самой не холодно; я зябну только тогда, когда я остаюсь одна. -- О князе она не спросила, и Каэтан не упомянул о нем. После обеда Борзати, удивленный обилием роз, сказал Франциске: -- Это, верно, история Джеронимо возбудила в тебе любовь к цветам.  -- Но разве ты забыл, что в этом отношении я никогда не уступала Мексиканцам? -- отвечала она, -- -жалко только, что альпийские розы так слабо пахнут; хотя я могу переносить долго только один запах фиалок- Сегодня ночью во сне я все нюхала фиалки.  -- Приятно! -- пробормотал Борзати.  -- Кто из вас может выразить словами запах фиалки? -- продолжала молодая женщина.  -- Ну, он сладкий, -- сказал Хадвигер, но Франциска с недовольным видом только покачала головой.  Ламберг подумал немного: -- Их запах -- коварный, свежий, целомудренный запах земли, -- сказал он.  -- Приблизительно верно, -- воскликнула Франциска.  Борзати, следивший за явным выражением ревности на лице Хадвигера, рассмеялся и сказал:  -- Сегодня ночью я видел во сне Хадвигера. Я будто бы ехал с ним в Сибирь; мы заблудились в степи и потеряли друг друга из вида; потом я нашел его в харчевне; спрашиваю: "а почему у него такой мрачный несчастный вид?" Он отвечает с своей обычной ворчливостью: "у каждого человека свои три зайца". Я очень удивился такому изречению, а пока я его обдумывал, около меня очутился Ламберг, проницательно посмотрел на Хадвигера и торжественно и громко сказал: "Это вы должны мне доказать". Хадвигер равнодушно пожал плечами и отвечал: "К сожалению, что именно так!" У меня, впрочем, только один заяц, два другие -- у русского царя. Тут я проснулся.  - -- До чего божественно парадоксальны сны, -- произнес Каэтан, когда стих общий смех, -- хотя с какой-нибудь стороны