Парень не промах - Юрий Фёдорович Гаврюченков

подавая горящую зажигалку.

– Надо учиться, – сквозь зубы сказал Лабуткин, затягиваясь. – Я левой, как правой, всё умею.

Сосед Трофимов закряхтел и посулил торопливо:

– Я тебе, Саша, зажигалку хорошую завтра подарю, у меня есть. Налажу кремень, и принесу.

– Спасибо, Никифор Иваныч, – опасаясь, что его начинают жалеть, отозвался Лабуткин, впрочем, искренне.

Мать суетилась, раскладывая еду по тарелкам. Маша в нарядной кофточке села за стол, улыбнулась пацанам и как будто задержалась на Зелёном.

Лабуткин затянулся, глядя, прищурившись, сквозь дым. Он думал, что без него Маша курила дорогие «Ленинград», тогда как вместе они купили дешёвые папиросы. Откуда у неё деньги?

Никифор Иванович разлил по стаканам.

– Ладно, Саша, здоровья тебе крепкого, и чтобы всё у вас было хорошо.

Зазвенело стекло, гости загомонили:

– Саня, с выпиской!

– Поправляйся, браток!

– Сашка, давай теперь бодрячком!

Маша не сказала ничего, а мать сморгнула слезу.

– Да я здоров, – заявил Лабуткин и опрокинул стакан. – Завтра пойду на работу.

– Ты ешь, милый, закусывай, – зачастила Маша, придвигая ему тарелку.

– Да у меня всё нормально, – заверил Лабуткин, ловко орудуя левой рукой. – Меня сейчас восстановят. Они сами в этом во всём виноваты.

– Что было-то, браток, расскажи, – спросил Шаболдин.

Основательный малый, на пару лет старше Лабуткина, он был рассудителен, крепко сшит и находился на хорошем счету у начальства. Как все, он работал на заводе «Краснознаменец» и был слесарем-разметчиком, что говорило о его высокой квалификации. Шаболдин отслужил на Балтийском флоте, не воспользовавшись бронью, которую давал оборонный завод, и знал о восстановлении на «Краснознаменце» не понаслышке.

Никифор Иванович тяжело вздохнул.

– Давайте сначала накатим, – предложил старик.

Опрокинули, отмечая возвращение из больницы как сомнительное торжество, нечто между именинами и поминками.

– Твоё здоровье, – звучал расхожий тост.

Виновник торжества подмигнул. От истощения его быстро забрало, но это было и к лучшему – придавало сил и унимало боль.

– Как у нас на «Краснознаменце» участок леса под огороды выделили, вы знаете, – быстро и напористо заговорил Лабуткин. – Деревья спилили, пни остались. И вот, когда земля оттаяла, нас на майские выделили, кто был не особо нужен в тот момент, на раскорчёвку. Дали грузовик пироксилина. Благо, его у нас как грязи, мы же сами и делаем.

– Дешевле пироксилина только люди, – кивнул Никифор Иванович.

– Добра не жалко, – согласился Лабуткин. – В общем виде: я сую шашку под пень, а она не лезет. Я её пихаю, пихаю. Вроде, втолкнул. Очнулся уже без руки. Ничего не слышу, в ушах звон. Вижу только, как люди бегают. Да и не понимаю ничего, даже боли не чувствую. Меня – в грузовик и на больничку.

– Пироксилиновая шашка – это обычно обе руки и зенки. – Никифор Иванович тоже воевал на Первой мировой.

– А у нас маленькие были, буровые, – возразил Лабуткин. – Да и пихал я одной правой.

Мама утёрла глаза платочком.

– Повезло, что сила взрыва в пень ушла, а так бы и лицо содрала, бывали случаи, – признал Шаболдин.

– Мы – здесь, – напомнила о впечатлительных женщинах Маша.

– Извините-простите, – явил галантность Зелёный.

– Баб не пугай, – сказал Лабуткин Шаболдину.

– Счастье, Саня, что легко отделался, – выступил примирителем Зелёный и набулькал водки. – Живи и радуйся жизни.

– Трижды сплюнь, – сказала мама.

Зелёный поплевал через левое плечо.

– Вы бы закусывали, что ли, – сказала мама.

– Да чем тут закусывать? – сказал Зелёный. – Колбасы нет, уж извините-простите, до рынка не дошёл.

– А мне машину дали, – заговорил тут Кутылёв, обрывая неловкость.

– О, давай, Митька, расскажи! – Никифор Иванович выцарапал из пачки «Пушкинскую» и чиркнул зажигалкой. Он смотрел на Лабуткина, угадывая, как на нём скажется чужая удача.

– Даёшь, – криво хмыкнул Лабуткин, и это послужило приказом.

У Кутылёвых был дом напротив. Митька недавно вернулся из рядов Красной Армии, где служил в автобате, и перешёл в транспортный цех. По сравнению со срочкой – на повышение.

– Рассказываю. Дали набор «Сделай сам». Раму от «Форда» и мотор. Сказали, соберёшь машину и будешь на ней ездить. Тогда карточки как шофёру выдадут и зарплату станут начислять солидную, по рейсам.

– Давай тебе поможем.

– Ты себе-то помоги, – сказала Маша.

– Завтра я пойду на завод и восстановлюсь. Дело решённое! – упрямо заявил Лабуткин и качнул короткой рукой.

5

Легкотрудник

Не было ничего, кроме дождя. Загребая разбитыми ботинками слякоть, он шёл домой, не понимая, зачем теперь возвращаться. Подошва отставала, и он шаркал ею, чтобы нарочно нагрести в штиблет побольше грязи, как в детстве.

– Ну, ты чё? – встретила Маша.

– Ничё. Курить есть?

Он сел в сенях на махонькую, чугунного литья табуреточку и остался так, не желая показываться на глаза матери.

– Ну, чего там? Восстановили?

– Да ничего. Сходил… за хлебушком. Обратился к мастеру, а он – ничего не знаю, и отправляет меня в отдел кадров. Я – туда. А кадровик пропуск отобрал. Места тебе, говорит, у нас нету, а на комбинате найдётся. Позвонил, выписал переводную бумагу.

Завтра пойду устраиваться.

– Рука, – спросила Маша, – болит?

– Я на больничном сидеть не стану, – сказал Лабуткин. – У меня карточки по литере «А» всегда были. Я завтра наниматься пойду.

– На химзавод?

– А что делать?

– Хочешь, я подработаю, – сказала Маша.

– Подрабатывала уж без меня. Что я, не вижу?

– Я ничего.

– А с Зелёным?

– Наговариваешь на меня, – сказала Маша и надула губы, обхватив руками живот.

– Не завидую. Не злюсь. Бортанули меня, суки, – Лабуткин встал, поморщился, сел з— акружилась голова. – Из-за руки. Я с левой стрелять умею. Сними с меня башмаки.

Жена опустилась на корточки и принялась раздёргивать шнурок, закрученный вокруг щиколотки.

Голова её поднялась между колен мужа.

– Хочешь? – быстро шепнула она.

– Да.

Он закусил зубами нижнюю губу и прокусил. Всё было больно. Стреляло в руке, и даже заболела голова. В глазах помутилось. Жена старалась. Она умела быть вёрткой.

– Я вся твоя, – повторяла она, всё чаще и чаще.

– Не верят, суки, – шептал он окровавленными губами.

* * *

За стеной заводского двора «Краснознаменца» начинался двор Охтинского химического комбината, на котором делали пироксилин и, немного изменив технологию, – целлулоидных пупсов, уточек и прочие погремушки.

Старый кадровик с участием смотрел на сидящего перед ним насупленного мужчину с рукой на косынке, и старался приободрить:

– Найдётся для вас место, Александр Алексеевич. – Он слышал о несчастном случае на майских праздниках, а теперь видел героя и его документы – трудовая книжка и больничный лист дополняли картину. – Пойдёте по категории легкотрудников. Там всё предусмотрено. За ночную смену доплата.

– Годится, – сказал Лабуткин.

– Анкету сами сможете заполнить?

– Справлюсь. Я левой, как правой.

Кадровик подал ему разграфлённый лист и остро заточенный химический