Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц
Повтор этого слова уносит её назад во времени, назад — через значимые моменты жизни, посвящённой ненависти и привязанной к суевериям, которые уберегли её от знания какой бы то ни было правды. Даже в памяти ненависть становится изысканно-острой, всякий раз когда выражается в убийстве — или в убийстве, совершённом другими по её указанию, — и теперь она задерживается на каждой мерцающей луже крови, отмечающей важную точку в её жизни. Вокруг сгущается тьма, пока она движется назад; и с наслаждением она собирает к себе сгущающуюся тьму, укутываясь тканью пустоты. Она вновь переживает убийство богатенького мальчишки в старшей школе — того, кто обещал жениться, взял своё удовольствие — и затем отрёкся от клятвы. Она скользит назад, год за годом, пока ей снова не четыре: в ту ночь, когда она видела, как молот дробит череп её отца и дробит снова, когда, зажатая в объятиях Вальжан, она дважды кубарем скатилась по лестнице со второго этажа на первый. Она очнулась лишь спустя несколько дней в больнице; избитая мать сидела рядом и без конца бормотала о том, что сделал с ними ненавистный отец, — чтобы ни у кого не осталось сомнений.
Когда рассыпающийся разум Люсии возвращается в дом в Ла-Хойя, она обнаруживает себя в кладовой и, по свидетельству наручных часов, понимает, что прошло почти пять часов. «Helter Skelter» наконец стихает до тишины. Смрад почти ушёл, и чудовищная жара сильно спала. Злое скандирование — «Убийство, убийство, убийство» — продолжается тише, пока она не понимает, что единственный голос, который она слышит, — её собственный; и тогда она тоже замолкает.
Кровь по ту сторону двери загустела и подсохла по краям лужи, но так и не расплылась. Это сбивает её с толку, пугает. Проявившаяся кровь остаётся преградой к бегству: Люсия не смеет ни прикоснуться к ней, ни наступить в неё.
На кухне звучит знакомый голос:
— Где ты, девка? Что за чёртову грязь ты сама тут развела? Блевотина в коридоре. Разлитое вино на кухне. Мусор на полу. Ты всегда была свиньёй.
Дверь кладовой распахивается — и вот она, Вальжан Джонс, последняя встреча с которой была двадцать лет назад. Старая сука в чёрных легинсах и длинной чёрной блузке; она похожа на тарантула, который спрятал шесть лап и пытается сойти за человека.
20
Этого слишком много. Люсия измотана осадой, которую ведёт призрак, уже больше пяти часов, а теперь ещё и это… это чудовище.
— По двадцать блоков сигарет на каждое Рождество, — говорит Вальжан; её кислые зелёные глаза — дымные лужицы яда. — Просто табак, даже не «Мэри Джейн», и ни доллара, чтобы помочь твоей бедной старой матери.
Прижавшись спиной к стеллажам, Люсия медленно поднимается на ноги — не меньше напуганная этим явлением, чем всем, что было до него.
— Что ты здесь делаешь?
— Пришла забрать своё. Двадцать лет — ни доллара от плоти моей, от крови моей, а Шепард Шоу обращается со мной как с королевой, привозит сюда на своём частном самолёте.
— Шепард Шоу? Ты, старая обкуренная мразь, у тебя деменция от травы. Шепард Шоу давно умер.
— Он не мёртвее меня. Говорит, что поступит со мной по справедливости, — и поступает; и всё продолжает поступать так, как ни один мужик не поступал. Какая ты неверная дочь — может, в тебе больше мужского, чем женского: снаружи одна шлюха, а внутри — жадный похотливый мужик. Наверняка сифилитичка. Меня от тебя тошнит.
Двадцать лет назад Люсия сбежала от постоянной брани этого существа. Сейчас она чувствует себя куда сильнее раздавленной и затравленной Вальжан, чем «Helter Skelter» и вонью кремации.
— Шепард Шоу? Шепард Шоу был моим тупым качком-парнем в старшей школе, врущим дерьмом. Я убила его в свой шестнадцатый день рождения.
Глаза Вальжан распахиваются, выпученные, как у летучей мыши.
— Это так звали мальчишку, части которого ты принесла домой в банке?
— Те части, которые лживый слизняк ценил больше всего, — подтверждает Люсия. — Мы закопали пакет с ним на заднем дворе.
Вальжан приводит мудрость веков:
— Ни один убитый мужчина, если его оскопили между первым ударом и смертельным, не сможет преследовать убийцу.
Её лицо, копчёное временем, складывается в демоническую улыбку.
— Ты так и не сказала мне, что сделала с остальным.
— Чёрт, и правда у тебя деменция. Я же сказала. Я украла моторную лодку, вывезла его в Мексиканский залив, обвесила цепями и столкнула за борт. Что ты здесь делаешь? Я не хочу, чтобы ты была здесь.
— Пришла забрать своё.
— Здесь ничего не твоё, ты, старая раковая свинья. Ни цента.
— Пришла за своей долей того, за что ты убивала этих мужей.
— Ты их не убивала. Всё, что я получила, — моё.
— Я расскажу копам, как ты убила этих мужей.
— Посмотри на себя, выжившая из ума карга. Никто тебе не поверит.
И тут появляются кошки. Пять упитанных белых кошек лениво вьются вокруг ног Вальжан, заходят в кладовую. Сразу же принимаются вылизывать загустевшую кровь.
Внезапное появление матери — уже слишком, а это слишком, умноженное на десять. Другие белые кошки, задолго до этих, были причиной её ночных ужасов в детстве.
— Помнишь, — спрашивает Вальжан, — как я клала их к тебе в кроватку, а потом в постель, чтобы они расцарапали тебе лицо и навсегда оставили шрамы, если во сне ты скажешь хоть слово против меня. Чтобы они высосали из тебя дыхание жизни, если решат, что ты можешь предать меня.
Люсия содрогается от воспоминания.
— Тогда их было восемь. Восемь кошек в моей кроватке, когда я была маленькой, в моей постели.
— Я приведу ещё двадцать, чтобы они правили этим домом, — говорит Вальжан, — пока ты не расскажешь, как убила каждого мужа и кого ещё убила. Тогда я буду владеть тобой и заберу всё, что мне причитается. Я буду владеть тобой.
Кошки вылизывают кровь и поворачивают на Люсию свои сияющие глаза.
Люсия не сможет отбиться от двадцати пяти кошек, подчинённых Вальжан. Люсия не сможет выносить Вальжан.
— Джонни утопил Феликса Стоссела,
