Безымянный: 1 сезон - Дин Кунц
Когда видение обрывается, он стоит, поражённый, неподвижный от ужаса.
Годами некоторые из самых жестоких мексиканских банд врезались в бензопроводы в той стране, нагло похищая горючее на сотни миллионов долларов, а правительство часто оказывалось не в силах их остановить. Время от времени это безрассудное преступление приводило к чудовищным взрывам, в которых гибли десятки жителей окрестностей. Возможно, теперь эти банды пересекли границу, намереваясь захватывать бензовозы; а возможно, это доморощенные налётчики. В любом случае им не хватает навыков и здравого смысла, чтобы совершать своё преступление без сопутствующих жертв.
Безымянный снова в движении: сквозь хлёсткий дождь он спешит с парковки к большому участку, отведённому для грузовиков, — десятки машин выстроены там, как армия сухопутных левиафанов. Он находит бензовоз нефтяной компании за считаные мгновения. Двигатель работает; в кабине горит мягкий свет.
Он убирает пистолет и вытаскивает боевой нож из ножен у правого бедра — он носил его под пиджаком ещё со времён пещер. Убивать ножом — хуже всего. Болезненно, тошнотворно личное. Ничто не тревожит его так, как клинок, но он не станет рисковать стрельбой в кабине бензовоза.
Он рывком несётся вдоль правого борта, надеясь, что никто в кабине не смотрит в зеркала. Дотягивается до двери. Не заперта. Он рвёт её на себя, левой рукой подтягивается на подножку — и сталкивается лицом к лицу с ошарашенным мужчиной с серебряным кольцом в носу и татуировкой змеи вокруг шеи.
Тот тянется к лицу Безымянного — может, хочет выцарапать глаза и столкнуть его вниз, — но боевой нож пронзает одежду, как бумагу, скользит между рёбрами, рвёт лёгкое, возможно, перерезает нижнюю полую вену, — и вся драка выходит из него вместе с взрывным выдохом, пропитанным зловонным дыханием.
Безымянный стаскивает истекающего кровью с сиденья, валит его на мокрый асфальт и забирается в кабину. Водитель должен бы быть хотя бы вполовину достаточно умён, чтобы сдаться. Вместо этого он отпускает ручной тормоз и пытается включить передачу — будто решительное движение вперёд само по себе способно победить вторженца. Нож в горло доносит до него правду положения. Руки соскальзывают с рычага и руля. Когда сонные артерии, несущие кровь к мозгу, перерезаны, растерянность наступает мгновенно, почти следом приходит слепота, а смерть не задерживается. Пока водитель вытекает из этой жизни, Безымянный тянется через него и ставит ручной тормоз. Выключает двигатель, гасит свет и, выходя через правую дверь, забирает ключ с собой.
Человек со змеёй вокруг шеи слабо дёргается на асфальте и издаёт тонкие, отчаянные звуки. Безымянный заканчивает дело и прячет клинок в ножны.
Он возвращается к «Линкольну».
Дождь валит такими плотными потоками, что ветер уже не способен сильно отклонять их от вертикали: они шипят вниз, как расплавленное серебро в свете высоких фонарей. Он рискует стоять под ливнем, когда должен бы мчаться прочь, надеясь, что потоки смоют с него большую часть крови. Небеса вспыхивают и содрогаются. Пласты тени и света швыряет по ночи, и всё привычное становится чужим. Безымянного трясёт, его колотит, он в ужасе от самого себя.
Через минуту-другую он садится в «Линкольн» и выезжает на межштатную автомагистраль. Он берёт курс на север, к Индианаполису, — и к совсем другой ночи, не той, что планировал.
14
Его бьёт озноб; одежда отяжелела от дождевой воды. Печка выкручена, дефлекторы направлены на него, он понемногу просыхает — и всё равно дрожит.
Видение, которое он получил впервые несколько недель назад, — с маленькой девочкой и плюшевым кроликом с висячими ушами, тем самым, что в конце лежал на мокром от дождя асфальте, зажатый в её отрубленной руке, — относится не к одному чудовищному событию, а к двум событиям с похожими элементами. Одни образы относятся к одной беде, другие — к другой. В первом случае рушится мост. Во втором складывается ножницами бензовоз.
Его ясновидение даёт ему проблески грядущих ужасов, но иногда делает его свидетелем того, что уже случилось в прошлом. Когда он впервые выдержал это видение, его давило чувство ответственности за что-то, чего он не сделал в годы, теперь отгороженные бастионами амнезии. И всё же он был уверен: ему показывают катастрофу, которой ещё предстоит случиться.
Теперь же его глубоко потрясает подозрение, что девочка с кроликом относится к прошлому — вместе с большой голубой цаплей и загадочной каменной или бетонной башней, башней моста, наполовину увиденной сквозь дождь другой давней бури.
Южнее Тейлорсвилла он съезжает с межштатной автомагистрали на площадку отдыха. Паркуется и, пользуясь смартфоном, который ещё не успел выбросить, отправляет сообщение Тузу Бубен. Указывает местоположение трак-стопа, а затем набирает: УБИТЫЙ ВОДИТЕЛЬ БЕНЗОВОЗА МЁРТВ В HONDA CIVIC У УГОНЩИКА. ОДИН УГОНЩИК МЁРТВ ВМЕСТЕ С НИМ. ЕЩЁ ДВОЕ МЁРТВЫХ У БЕНЗОВОЗА. ПОЛИЦИЯ ДОЛЖНА ОБЕЗОПАСИТЬ ГРУЗОВИК.
Крепкий дождь кажется вечным.
Молнии разрезают небо, но при всей своей силе не заставляют тьму отступить.
Мужчина в чёрном дождевике и пара, прижавшаяся друг к другу под одним зонтом, торопливо бегут от парковки к туалетам — и обратно.
Одна машина приезжает, будто материализуясь из дождя, другая уезжает, исчезая в ливне так, словно её никогда не существовало.
Через несколько минут Туз отвечает, и начинается диалог — вихрь срочных текстовых сообщений.
Вместо того чтобы ехать дальше в Форт-Уэйн, Безымянный направится в Меррилвилл, штат Индиана, чуть юго-восточнее Чикаго. Из своей текущей точки, с учётом плохой погоды, он должен прибыть туда примерно через два с половиной часа. К тому времени люди Туза будут готовы в Clarion Inn на Род-Айленд-авеню. Мужчина, называющий себя Паркером, будет ждать в чёрном Mercedes Sprinter — роскошном минивэне — на стоянке мотеля; он проводит Безымянного в забронированный для него люкс.
Мокрая сеть грозовых ячеек накрыла большую часть Индианы. Он то въезжает в стену дождя, то выныривает из неё, но даже между ливнями облака закрывают небо и лишают его звёзд. Низкая, всё ниже опускающаяся пелена давит, будто он заперт в ящике с крышкой.
Он не агент справедливости, потому что в этом сломанном мире настоящей справедливости может быть мало — или не быть вовсе, — где культура и политика бесконечно переопределяют само это слово.
Он — агент истины, которую нельзя бесконечно переопределять, которая просто есть, хотя её часто трудно
