Белое пятно - Марк Александрович Поповский
Но вместе с тем кое-где на лесных заимках умные, опытные хозяева снимали неплохие урожаи пшеницы, приспособившейся к здешнему климату. Надо было разобраться во всем этом, разыскать и оценить лучшее, что накопил народ.
И вот, прежде чем начать опыты в лабораториях и на экспериментальных делянках, молодой ученый сел в седло и предпринял нелегкое путешествие верхом по отдаленным заимкам и селам в поисках образцов пшеничных семян.
Невысокого, но кряжистого, на редкость подвижного агронома из Тулуна повидали в ту осень и на севере Иркутской губернии, под Киренском, и на юге, в бурятских селениях. Везде выпрашивал он у сельских хозяев горсть-другую посевных семян и, получив подарок, аккуратно ссыпал его в специальные мешочки, не забывая записать, откуда взят образец.
Но не только это интересовало Писарева. Не раз заводил он с хлеборобами разговоры о судьбах сибирской пшеницы: почему все меньше ее там, где в прошлые годы сеяли вполне достаточно, куда подевалась с базаров белая и ароматная «каменская» мука?
Поначалу ответы получал он скупые, сдержанные, что-нибудь вроде: «Земля не подымат» или «Плохо стала родить — вот и сеять стали мене». Но приветливый агроном умел расположить к себе земляков, и тогда за чашкой чая, а то и за чаркой водки развязывались языки, и мужики начинали жаловаться: с пшеницей творится что-то неладное. Один видел, как у него на поле крупнозерная красноколоска превратилась в мелкую, другой рассказывал, что голоколосая без остей пшеница на глазах у него выродилась р «русскую», красную с остями. И всегда перерождение вело к тому, что зерно становилось мельче, а главное — снижалось качество муки.
То, что казалось неграмотным крестьянам наваждением, агроном Писарев и сам много раз видел у себя на опытном поле. Объяснялось это просто. Не очень чистосортные крестьянские семена всегда содержат некоторое количество примесей, в том числе часть зерна мелкого, но зато более скороспелого. Местные условия благоприятствуют именно этим, худшим в хозяйственном отношении растениям. Заморозки выбивают крупнозерную и высококачественную пшеницу, и в поле год от года становится все больше растений мелкозерной формы. А хозяин, который видит только окончательный результат — понижение рыночного достоинства своей пшеницы, винит во всем мифический «перерод».
Но как бы там ни было, за всеми этими разговорами вставала перед Писаревым большая народная беда, ибо в Восточной Сибири неуклонно во многих хозяйствах происходило одно и то же: более ценную (и, конечно, более прихотливую) пшеницу вытесняла менее ценная по хлебопекарным качествам, хотя и менее требовательная к условиям жизни, культура. Новых с хорошей мукой пшеничных сортов, стойких к морозам и засухам, — вот чего всей душой жаждало сибирское село. И Писарев взялся за создание новых сортов, вложив в этот труд всю присущую ему страсть.
Виктор Евграфович вспоминает, что даже во сне тогда виделась ему его желанная пшеница. Да что там во сне! Когда в бурятском селе, заразившись тифом, агроном лежал с высокой температурой в деревенской хате, то и тогда, теряя сознание, в бреду твердил он о каких-то утерянных семенах, о каких-то новых удивительных сортах пшеницы. Селекция яровых пшениц, начатая Писаревым в 1913 году, на многие десятилетия стала важнейшим делом его жизни.
С незапамятных времен переплелись судьбы человека и пшеницы, и столь же давно бесконечные поколения недипломированных селекционеров отбирают все лучшее, что порождает на полях природа. Когда археологи исследовали в Швейцарии свайные постройки, возведенные в эпоху каменных орудий, то рядом с кремневыми топорами и стрелами обнаружили обуглившиеся зерна пшеницы и первые примитивные приспособления для размола. Свайные поселения у швейцарских озер существовали примерно тогда, когда в древнем Египте еще был додинастический период. Египет переживал время высокой культуры, культуры, вскормленной нильским хлебом. Примерно тогда же, за три-четыре-пять тысяч лет до нашей эры, пшеница становится известной в Китае. А на северных берегах Средиземного моря, как утверждают ученые, люди начали возделывать злаки еще прежде, чем возникла членораздельная речь. И, может быть, многие тысячи лет прошли, прежде чем древний земледелец дал имя тому, над чем так тяжко трудился.
Но наиболее замечательное в тысячелетней дружбе человека и пшеницы то, что даже самые отдаленные наши предки сеяли уже не дикую пшеницу, какую и сейчас еще можно встретить в горных районах Кавказа и Передней Азии, а хлеба культурные, полученные в результате упорной селекционной работы.
Сначала единственным орудием человека в его попытках улучшить свой хлеб был отбор. Бессознательно, а потом все более целенаправленно люди начали отбирать колосья крупные, быстро созревающие, дающие особенно вкусный хлеб. Отбирали и высевали отдельно. Так возникали многочисленные народные сорта.
Но даже среди лучших народных сортов можно было найти колосья с красным и белым зерном, усатые и безусые, растения разных форм, с разным качеством семян, стебля, колоса. Такая смесь не могла быть ни очень урожайной, ни очень стойкой против засух и холодов.
Народному творению не хватало общности, единства качества. И когда на смену безымянным сельским селекционерам явились селекционеры-ученые, они прежде всего приступили к выведению чистых сортов. Отбирая и размножая растения единой формы и строго определенных хозяйственных качеств, селекционеры-ученые поистине выводили свои сорта, выводили их из смеси, из толпы других сортов, рядом с которыми они произрастали на крестьянских полях. Чистые сорта были крупным достижением науки, они дали сельским хозяевам миллионы пудов дополнительного хлеба.
Однако скоро стало ясно, что одного отбора мало. С его помощью нельзя придать растению такие качества, которые не существовали раньше у сорта-родителя. Породить совершенно новое — небывалую засухоустойчивость, урожайность или высокие хлебопекарные качества можно только в том случае, если удастся скрестить между собой растения с разными свойствами. Скрещивание, гибридизация было уже более трудным и длительным путем в селекции, но и более плодотворным.
Именно к нему обратился Виктор Евграфович Писарев, когда полстолетия назад решил создать сорта сибирской яровой пшеницы. Им следовало придать те качества, которыми они прежде не обладали. Но где эти свойства сыскать?
Писарев вступил в переписку с зарубежными учеными, и вскоре в ответ на его просьбу в далекое сибирское село пришла посылка из Индии. В ней были семена яровых пшениц с гималайских предгорий и холмов. Богатые белком индийские пшеницы славятся на весь мир. Но мыслимо ли качества, зарожденные в верховьях Ганга, передать питомцам Прибайкалья? Если даже такие скрещивания возможны, то придется, видимо, затратить годы на то, чтобы размножить семена «индийцев» и обновить с их помощью «сибиряков».
Писарев не испугался возникших перед ним «но». Было в его селекционной работе качество, которое резко
