Абиссинец 1890. Том 6 - Сергей Насоновский

подмерз.

Урядник осадил коня шагах в тридцати от лисы и спешился. Был он уже не молод, с короткой седеющей бородой. Место осмотрел неторопливо: сперва лису, потом борозды от копыт и падения, затем покусанную ногу мерина.

К морде зверя близко не подходил.

— Ну да, — произнес наконец. — Дело скверное. Намедни уже шум из-за одной лисицы подымали.

Он достал из-за пазухи сложенный лист, положил на седло и нацарапал карандашом несколько строк: время, место, наши имена, гибель мерина и то, что седельное имущество снято.

— Атаману нашему передадите. Никита Васильевич в книгу все внесет.

Казак у саней тем временем сгружал лопаты и мешки. Один из них оказался надорван, из прорехи белой струйкой сыпалась известь.

— Лису здесь жечь станете? — спросил Семен.

— Здесь. Костер разведем, керосином прольем. Коня в станицу тоже не потащим. Вон за ивняком низина, там землю ломами возьмем. Яму известью пересыплем.

Урядник посмотрел на мерзлую землю и вздохнул.

— Работенки почитай на весь день. Вы отправляйтесь в Козловскую, мы тут сами разберемся. Вон того мерина бери, пожитки на него и перекидывай. Остальное на розвальнях вывезем.

Мы перетащили поклажу, закрепили седло и сумы, привязали скатку. Конь недовольно поводил ушами, но стоял спокойно.

Перед поворотом я еще раз оглянулся. Казаки уже носили из леса сушняк и складывали костер в стороне от дороги. Над лиственницами снова кружили вороны, и теперь их стало больше.

До Козловской дошли без приключений.

На площади возле правления стояло непривычно много саней. Лошади были привязаны к коновязям и заборам, у крыльца толпились казаки. Одни курили, другие переговаривались вполголоса и поглядывали на окна.

Изнутри доносился спор.

— А ты со своего двора сколько дать готов?..

— Не поровну делить надо, а по числу душ…

— Вдовам сперва! И тем, у кого мужья на службе…

— Так до весны же и самим не хватит!..

Потом гвалт перекрыл бас Эпова. Что именно он сказал, я не расслышал, но за дверью ненадолго стало тише.

— Сход у них тут, видать, — пояснил Семен. — Когда сюда прискакал, только собираться начинали. По зерну решают.

После пожара в хлебозапасном магазине иначе и быть не могло.

Мы поднялись на крыльцо. Дежурный встал перед дверью, словно ждал, что мы станем прорываться силой.

— К Петру Петровичу, — сказал я.

— Обождать придется.

— Нас Эпов ждет, — вмешался Рыжий. — Я уже докладывал. Людей на тракт он со мной сам отправлял.

— Может, и ждет. Только сейчас не примет. Не видите, что ли, не до того сейчас.

Я достал записку урядника.

— Это надо передать ему лично. На дороге мы мерина потеряли, седельное имущество сняли. Нам бы нового коня по подорожной получить, да путь продолжить.

Дежурный протянул руку.

— Давайте записку. Передам, как освободится.

Я записку не отдал.

— Урядник велел вручить Петру Петровичу.

— Значит, вручите опосля схода.

За дверью снова загалдели. Кто-то ударил ладонью по столу так, что звякнуло оконное стекло.

— Да какое поровну?! У Степана двор полный, а у Горшковой трое малых!..

— Я не отказываюсь! Только пущай все в книгу запишут…

Эпов снова что-то гаркнул. Спорщики притихли, но ненадолго.

Семен покосился на меня.

— Надолго это?

Дежурный пожал плечами.

— Пока не договорятся. С зерном быстро не бывает.

— Тогда проводи нас к есаулу Медведеву, — предложил я. — Михаил Валерьянович записку примет и с конюшней распорядится.

— Тоже не выйдет. Он там же, с Петром Петровичем ведомости сверяет.

Я спрятал записку за пазуху. Пропускать нас дежурный явно не собирался, а стоять на крыльце и слушать спор о четвертях зерна можно было до морковкина заговенья.

— Пойдем, Сем.

— Куда?

— Пока суть да дело, свечи выберем.

Он уставился на меня.

— Какие еще свечи?

— Венчальные. Саша говорила, в Козловской лучше взять. Нам все равно ждать придется.

Дежурный подсказал, что церковным товаром торгуют в крайней лавке возле Николаевской улицы. Коней оставили у правления, а имущество сложили под навесом.

Нужную лавку мы нашли по выставленным в окне иконам. На прилавке лежали молитвенники, связки тонких свечей и раскрашенные печатные листы.

За самим прилавком стоял сухонький мужичок в жилете и полотняной рубахе, с пенсне на носу. Он оглядел нас исподлобья и задержался взглядом на винтовках.

— Чего желаете, господа?

— Две венчальные свечи бы нам нужны, — сказал я.

Лавочник скрылся за занавеской и вернулся с длинной коробкой. Внутри лежали свечи, переложенные бумагой: простые и украшенные восковыми цветами, перевитыми полосами и золочеными бумажными ободками.

Я выбрал две из темно-желтого воска, без цветов и позолоты. Саша просила простые.

— Эти долго горят? — спросил Семен.

— На венчание точно хватит, — ответил лавочник.

Он обернул свечи бумагой, уложил между двумя тонкими дощечками и перевязал тесьмой.

— Так в дороге не поломаете. Только возле печи не держите, а то поплывут.

— Благодарствую.

Я уже полез за деньгами, когда Семен повернулся к стене и замер.

— Андрюха.

— Чего еще?

Он не ответил. Подошел к стене, где висели раскрашенные листы, и снял один.

Крупными буквами на нем значилось:

«РУССКИЕ КАЗАКИ В АФРИКЕ. РАЗОРЕНИЕ НОВОЙ МОСКВЫ И ЛИХОЕ ИЗБАВЛЕНИЕ ИЗ ФРАНЦУЗСКОГО ПЛЕНА».

Ниже красовался рисунок.

Слева среди пальм стоял форт с русским флагом. По нему палили три французских корабля. Справа казаки уже захватывали огромное военное судно. Посреди палубы возвышался рыжебородый богатырь с двумя шашками: одной размахивал над головой, второй указывал на французского офицера, летевшего за борт.

Возле мачты другой казак разрывал на себе цепи.

На дальнем берегу торчали остроконечные пики гор. Еще там бродил верблюд, а под пальмой лежал желтый лев с почти человеческим лицом.

Я некоторое время разглядывал эту картинку.

— Ну? — спросил Семен.

— Красиво.

— Вот именно. Неужто не понял? Вон же я.

Он ткнул пальцем в рыжебородого богатыря.

— У тебя тогда и шашек-то не было.

— Художнику виднее, что у меня было, а чего нет, — засмеялся Семен.

— А меня здесь вовсе нет.

Рыжий осмотрел лист и указал на казака, разрывающего цепь.

— Вот ты.

— Этот мужик раза в два меня шире.

— Отчего же? В плечах сходство имеется.

— У него усы до груди.

— Так художник тебя приукрасил. Правду бы нарисовал, люди не поверили бы.

К нам подошел лавочник.

— Хороший лубок.