Абиссинец 1890. Том 6 - Сергей Насоновский
— Это во Владивостоке рисовали? — спросил я.
Торговец перевернул лист и прищурился, отыскивая мелкую строку.
— Санкт-Петербургская художественная литография… Художник Ф. А. Лапшин.
Я не сразу понял, что он прочел.
— Кто? Кто, говоришь?
— Лапшин, — повторил торговец. — Ф. А.
Я выхватил у него лист и поднес ближе к окну. Под картинкой и вправду стояло: «Художник Ф. А. Лапшин».
Фамилия могла совпасть. Инициалы тоже. Но человек, знавший столько подробностей про Африку, у нас был один: Федор Анциферович.
— Андрюха, ты видал? — Рыжий ткнул пальцем в подпись. — Я его на «Метеоре» за французские списки чуть не пристрелил, а он теперь про нас лубки рисует! Во дает!
— Да уж, — выговорил я, разглядывая мелкие буквы. — Вот от кого не ожидал.
Почитай год от него ни слуху ни духу. И вдруг встретились в козловской лавке на листе бумаги.
Я снова посмотрел на лубок и невольно улыбнулся.
— Значит, до Петербурга наш доктор все-таки добрался. И, гляди, про нас не забыл.
В лавке находились еще две покупательницы и мальчишка лет десяти. Услышав разговор, они придвинулись ближе.
— А вы и вправду там были?
— Были, — важно подтвердил Рыжий. — На этом самом корабле.
— И француза за борт бросали?
— Не бросали мы никого, — ответил я. — Команду связали и заперли.
— Так на картинке вон летит.
— Художник шибко торопился, веревку дорисовать не успел, — объяснил Семен.
Одна из женщин перекрестилась.
— Это сколько же вас было, чтобы целый корабль захватить?
— Пятнадцать всего, — сказал Рыжий. — Почти все кубанские казаки. А еще доктор с нами был, который теперь вон художником заделался.
Мальчишка показал на льва.
— А такого страшного зверя и правда видали?
— Видали. Только наши тигры куда страшнее, — ответил я.
Мальчишка распахнул глаза. Лавочник тоже посмотрел на нас с новым интересом.
— Выходит, вы из тех самых казаков?
— Выходит так, — не стал я отрицать.
Рыжий уже держал в руках несколько листов.
— Почем они?
— По пяти копеек за лист.
— Десять заворачивайте.
Лавочник решил, что ослышался.
— Сколько?
— Десяток.
— Тебе зачем столько? — спросил я.
— Подарки. Себе одну оставлю. Анне Григорьевне привезу. Пущай знает, возле кого носом воротит. Еще одну отправлю за Турий Рог.
Я улыбнулся, а Семен покосился на лавочника.
— Девушке одной. Она мне папаху добрую справила, надо и отдарок сделать.
— Что, обеим одинаковые картинки подаришь?
— История-то у меня одна, Андрюха. Не поеду же опять в Африку ради новых картинок.
Рыжий пересчитал листы.
— Пять мне, а пять тебе.
Я хотел сказать, что мне столько не требуется, но подумал и согласился. Одну подарю Саше, вторую крестному. Олегу с Татьянкой лучше тоже отдать отдельную отложить. Одну завезу Ильке, последнюю отправлю на Кубань Федору Николаевичу. Может, до него эта картинка еще не добралась.
Чугунов при виде рыжего богатыря с двумя шашками наверняка выскажется емко, но хранить лубок будет бережно. Это к гадалке не ходи.
— Берем, — решил я. — Только заверните получше. Нам до Владивостока ехать.
Лавочник отсчитал десять экземпляров, переложил тонкой бумагой и свернул вокруг деревянной палочки. Снаружи обернул промасленным полотном и перевязал бечевкой.
Получилась трубка длиной почти в аршин.
— Не мочите, а то краска потечет. И поперек седла не кладите, переломаете.
— Сбережем, будь покоен, — пообещал Рыжий.
Мы рассчитались. Я убрал свечи в ранец, а Семен пристроил сверток с картинками под мышкой.
В этот миг дверь лавки распахнулась. На пороге появился давешний дежурный из правления. Дышал тяжело, папаха съехала набок.
— Вы чего так долго?
— Сход закончился?
— Покуда распустили. Пулей ступайте, пока станичники атамана опять зерном не озадачили.
Обратно мы рванули почти бегом. Семен нес лубки, словно важные карты.
Из правления выходили казаки. Одни выглядели довольными, другие продолжали спорить прямо на крыльце. Возле двери уже ждал Эпов.
— Заходите, — сказал он с порога.
Петр Петрович взял записку урядника, пробежал глазами и опустился на стул.
— Что же за напасть на начало года, — проговорил он. — Давеча еще одну лисицу возле станицы подстрелили.
— В тайге?
— За последними огородами, у навозной ямы. Среди бела дня вышла. Собаки на нее поднялись, а она не ушла, наоборот, сама кинулась. Хорошо, Митрич с ружьем рядом оказался. Пристрелил и сжег там же.
— Тоже слюна брызгала?
— Говорит, пасть мокрая, на ногах плохо держалась. Я тогда решил: старый подранок или от голода совсем одурела. Теперь уж не знаю.
Никита Васильевич развернул журнал.
— Давайте по порядку, Андрей. Когда из Лончаково выехали?
Я назвал время.
Писарь уточнил, на какой версте встретили лису, с какой стороны она вышла, кто стрелял и сколько раз. Записал, что зверь бросился на лошадей, укусил мерина за левую переднюю ногу, после чего тот поскользнулся и получил перелом.
— Масть и приметы мерина?
Никита Васильевич заглянул в выданную ведомость.
— Гнедой, узкая белая звездочка на лбу, правая задняя нога по бабку белая. Из нашей конюшни, по бирке сорок второй.
— Все верно.
Писарь проговорил, сверяясь с записью:
— Добит из револьвера по причине неисправимого перелома и укуса лисицы, возможно, больной водобоязнью.
Он подвинул книгу ко мне. Я прочел запись и расписался. Следом поставил подпись и Семен.
Достал подорожные и разрешение получать сменных лошадей. Эпов сверил печати.
— Выдадим другого.
Он вызвал дежурного.
— Скажи конюху подобрать спокойного мерина. Осмотреть при Громове, подготовить к дороге, покормить.
— Слушаюсь.
Когда дверь закрылась, я спросил:
— Новых случаев после тех трех кобыл не было?
— Не было, — ответил Эпов. — Остальная скотина внешне здорова. Дворы обходят утром и вечером. Ту конюшню пока держим пустой. Отчего кобылы пали, так и не знаем.
Он потер лоб.
— Амбар еще не успел остыть, лисицы к жилью прут, теперь вот ваш мерин… Чтобы разом столько напастей, такого и не припомню.
Пока конюх подбирал лошадь, нас напоили горячим чаем. Петр Петрович велел Никите Васильевичу оформить отдельное донесение по случаям с дикими животными и передал его мне: по прибытии во Владивосток надлежало сдать в Приморское областное правление, на имя областного ветеринарного врача.
Нового мерина привели минут через двадцать. Гнедой, невысокий, но крепкий.
—
