Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев
Дед глубоко и тяжко вздохнул. Будто давая понять, что не всё «оно» получилось так «само». И что за некоторые моменты он, возможно, даже чувствовал некоторую вину. Но они были в прошлом, повлиять на которое не мог никто. Практически никто. Хотя, если вдуматься, даже я здесь менял не прошлое, а настоящее. И то с трудом.
— Ладно. Допустим, ты и в самом деле не шпион, — он кривовато улыбнулся. — А минский самородок-самоучка, хирург-виртуоз.
— А давайте допустим, что шпион, — разозлился я. — Который летает под Вязьму, спасает там Ершакова и Семеновского, тут — Костенко и остальных. Придумывает, как сделать меньше инвалидов среди советского населения. Лекарственные препараты новые с аптекарем химичит. Что-то хреновый я шпион получаюсь, не находите? На кой хрен мне все эти, как вы говорите, фокусы? Сидел бы себе на заднице ровно, как тот же Степанов.
— Ну, например, на тот хрен, чтобы привлечь к себе наше внимание, — жёсткий тон давал понять, что с молодым военврачом сейчас говорил не просто старый чекист, а весь его наркомат. — Заинтересовать. Доказать свою полезность и лояльность. Заслужить перевод в Москву. Там, зная тебя, наверняка доиграться до встречи с руководством страны. И вот тогда-то и проявить свою враждебную сущность.
Об этом я как-то не думал. Говорю же — не шпион я, сроду им не был.
— Сложная какая-то схема, — хотелось почесать в затылке, но вместо этого потёр подбородок.
— А ты много тут простых видишь? — поднял бровь Березин. — Вот ту же Костакову взять. Там примерно похоже вышло, как и со Степановым. Похищенные в июне архивы Львовского обкома и облуправления НКВД попали в чьи-то цепкие лапы. Оттуда узнали про Александра Степанова и его брата-близнеца, оттуда же — про Светлану Костакову.
— Он же говорил, что из Ленинграда, — только и смог выговорить я. Да уж, схема и впрямь выходила совсем не рядовая.
— Это они с братом из Ленинграда, а родители их, Илья Аркадьевич и Ганна Тимофеевна, как раз из-подо Львова были. И Светланы родители тоже, только район совсем другой. Из бывших, из безземельной шляхты они, там её звали чиншевой или околичной. Костаковой она потом стала, как и он — Степановым. Те, околичные, от крестьян ничем не отличались, пахали сами, но гонору дворянского — что ты. В каждой хате под сундуком по гербу, старые памятки всякие, детей растили так, чтоб с соседями не знались — невместно шляхте, пусть и нищей, как церковная мышь, с чёрным людом водиться.
Надо же, а я думал, что шляхта — только литовское, польское и белорусское явление. Хотя, чему удивляться? Тут же всё рядом, а за столетия чего только не намешалось.
— Она, понятное дело, скрывала происхождение, — продолжал Березин. — Но породу, знать, не скрыть. Сличенко предложила помощь. И деньги, ясное дело. Но денег Светлане мало было, это Салина Любаша просто купила. Обычный жадный дурак: за сведения об эшелонах и передачу «записочек» каждый месяц получал вдвое больше, чем в госпитале. Думал, наверное, что просто «мелкая халтурка». А там уже на три расстрела… Хотя, ему и так хватило.
Да уж, если судить по зарытой ямище на Петропавловской — куски «Мурзилки» можно было собирать в двух кварталах. Если не в трёх.
— А Костакова хотела стать главной медсестрой. Чтоб незаменимая, важная, чтоб к дефициту доступ. Большим человеком быть хотела. Сперва в разрезе госпиталя, а там, глядишь, и в управление переведут. Вот Сличенко и подыграла на чутких струнах алчности и тщеславия. И страхом, как и с Леонидом Ильичом, приправила для гарантии. Будешь со мной — будешь на коне, откажешься — сядешь. Или к стенке встанешь.
Да, мотивация тут была железная. Свинцовая даже.
— Она боялась, конечно. Но верила в то, что фашисты победят. И когда вслед за Сличенко на неё всего через несколько дней вышел «Гефест» — ещё сильнее поверила, — ему вряд ли было приятно это говорить. И зачем он мне это сообщал, я не понимал. Но слушал, не перебивая.
— А он всю ячейку подхватил, даже красиво сделано, профессионально, — с уважением кивнул Дед, поджав губы. — Прибыл с эвакуированными из Воронежа, туда попал из-под Харькова. Ценный гражданский специалист, бронь от завода, бумаги настоящие. С кого их снял только — не выяснили пока. На «Ревтруд» устроился, там как раз вакансии были. Работал как не в себя, коллегам рассказывал, что семья погибла под бомбёжкой, потому он немцев и ненавидит люто. Убедительный был, все говорят. Протез носил вместо левой ноги, ещё с той войны. Ну, или ортопедический ботинок на здоровой ноге — в бане с ним никто не был. Но хромал убедительно, и всегда одинаково.
Среди коллег Березина наверняка были те ещё Станиславские, не упускавшие случая крикнуть: «Не верю!». И с ними играть нужно было очень достоверно. Хромой, видимо, справлялся.
— Была мина под школой. Были тайники на заводе. Судя по тому, что нам известно, он был заброшен с целью диверсии именно на «Ревтруде», а к «четырёхсотому» его подвели уже позже, получив сведения от Сличенко. Когда поняли, что ни её, ни тебя ликвидировать той бомбардировкой не удалось. И «Гефест» вышел на Костакову, Салина и Степанова. Которые до той поры друг о друге и не догадывались — рыжая играла их «втёмную».
Вот тебе и сорок первый год… Куда там всяким Джеймсам Бондам и прочим Дронго.
— Целями стали аппарат ЧКС-41 и методика протезирования. Механизмы «Гефест» сам делал на заводе, остальное добывали Костакова и Степанов, доставлял Салин. Изящная цепочка, не находишь?
— Не нахожу, Андрей Ильич, — покачал головой я, снова глядя на ровные чёрные строчки. Издевательски подставлявшие меня под те же самые расстрелы, что грозили Салину. Которого таинственный хромой отправил на смерть. И на сотни других смертей.
— О чём думаешь? — негромко спросил Березин.
— О том, что, если он так легко сдал всех, то вариантов было два, — проговорил я. — Либо это была не единственная
