Спорим? Будешь моей - Дарья Белова
И вот так просто: «не помню». Как будто речь только о вине. А у меня внутри что-то проваливается ниже ребер.
Я в капкане своих чувств, своих воспоминаний, своих ощущений. И больше всего мне хочется, чтобы Артем сейчас сказал:«Я все вспомнил. Все до последней минуты».
Но что это изменит в наших жизнях?...
Обессиленно опускаюсь на стул и жду, пока Артем разложит ужин по тарелкам и нальет вино по бокалам. Наблюдаю за каждым его движением. Не знаю… Чтобы запомнить в очередной раз? Чтобы увидеть то, что не видела раньше?
— Что? — не выдержав моего пристального внимания, спрашивает.
Признаваться в чувствах человеку, который, по сути, тебя не помнит, — странно. Почти унизительно.
— Просто пытаюсь понять, как ты обо всем знаешь наперед обо мне и в принципе… обо всем, но при этом утверждаешь, что не вспомнил ничего.
Артем не спешит с ответом.
Он садится и делает пару глотков вина. Уверена, оно вкусное, дорогое, в его стиле — опьянит и не заметишь.
Приглушенный свет делает свое дело. Я не сразу, но расслабляюсь. Сбрасываю пиджак на спинку стула, расстегиваю пару пуговиц на рубашке и беру бокал.
— Разговор по душам? — вдруг спрашивает с легкой грустинкой.
Киваю и беру в руки бокал с вином.
Жар растекается по телу от его взгляда и предстоящего разговора. Нутром чувствую, что он как подведение черты.
— Я не беспомощный. Какие-то выводы я сделал сам. Что-то прочитал в интернете, в группах, открыл свои записи. Слава богу, я не забыл буквы, — самодовольно ухмыляется. — Зрения тоже не лишился, поэтому оставалось только наблюдать. Дома, здесь, я нашел твои вещи, в облаке — фотографии, договор на поставку мирры. Ну и… Я все-таки дочитал сценарий, правда, без первых глав. В своей голове восстановил хронологию, кое-какие события.
Я хмыкаю и принимаюсь за еду с таким остервенением, будто она в чем-то виновата. Вкуса не чувствую. От его слов, пронизанных сухостью и расчетом, в груди дыра, как от падения метеорита.
— Знаешь что, Жданов? Катись ты со своими выводами…
— Я не в состоянии по этим фрагментам восстановить, что меня связывало с тобой, — продолжает он, будто я ничего не сказала. — Я про чувства. Потому что они…
Он замолкает, а моя рука вместе с вилкой зависает в воздухе.
— Потому что они будто бы невозможны, — наконец произносит Артем уже серьезно. — Нас так учили. В семье.
Моя злость на секунду проваливается куда-то в пустоту. Все рассказы о семье Ждановых всплывают в памяти.
— Но ты здесь, со мной. Я спокоен и даже рад. Вот сейчас смотрю на тебя, и… последний пазл внутри меня сложился. И так ли важны эти воспоминания?
— В любом случае, я рада, что помогла, — делаю глоток, но не спешу проглотить.
От кислотно-терпкого вкуса чуть немеет язык.
— Найти тебе пазл, — заканчиваю фразу и громко ставлю бокал на место.
— Ты так и не услышала главного, — опустив голову, покачивает головой, и я слышу тихий смех.
Ему смешно?
Меня снова захлестывает злость. Или не злость даже, а проклятая обида. Ярость! На него, на его тон, на его слова. И на себя за то, что я так ждала признания. Теперь ненавижу собственные ожидания и то, что они не оправдались. Это как потерпеть фиаско во второй раз.
— Я услышала достаточно.
— И что, например?
Клянусь, свет мигнул от напряжения, источаемого мной. То же самое было в его больничной палате, когда я пришла попрощаться. То же и в момент, когда я рвала сценарий, разбивала машину.
Я такая же ненормальная, как Жданов, получается?
Поднимаюсь со стула, твердо решив уйти, пока не разрыдалась от осознания собственной никчемности и этой глупой, никому не нужной… влюбленности.
Да, мне хватает смелости в этом признаться самой себе.
— Спасибо за ужин…
Все будто бы повторяется. Теперь я по кусочкам восстанавливаю один из вечеров в этом доме.
— Мир?..
Вспомнил? Не вспомнил?
Сердце дергается. Сбивается. Наполняется колючим теплом, и от этого тепла становится в груди больно, но эта боль живая. Реальная.
— Тема, — оборачиваюсь, скрестив руки на груди.
Меня всю изжаривает от его взгляда. Привычно он изменился. Смотрит, как под кожу забирается, в мысли, внутрь, в самое сердце, что бьется, бьется, бьется в своей мечте.
Моим великим страхом было, что меня забудут. А мечтой стало, чтобы меня… вспомнили.
— Как оказалось, важны не сами воспоминания, — говорит Артем, медленно поднимаясь. — А то, каким я чувствую себя рядом с тобой. Это не про прошлое. Это настоящее, Мирра. И оно ценнее.
Я сглатываю.
— Мы провели несколько дней. Ну… поцеловались, — краснею, вспоминая тот самый поцелуй.
Артем приближается.
И только сейчас замечаю, что отступила к панорамному окну. Дышать становится трудно.
Дрожу всем телом и не понимаю причины. Взгляд кружит по вроде бы расслабленному лицу Жданова, когда в его глазах с каждой секундой становится больше той самой тьмы, что мне так знакома.
— А еще ты ворвалась ко мне в палату и перевернула мои планы. Снова, как я уже догадываюсь. К черту те воспоминания, Мирра. Я прилетел не из-за них.
Внутри все обрывается. Становится будто бы легко. Это не то признание, что я жду, но в его словах и тоне столько ожидания, что я сама уже начинаю забывать, а что было все это время?
— Ко мне прилетел? — неслышно спрашиваю.
Боюсь сделать вдох. Вдруг за ним я не услышу ответа?
— Пазла не хватало. Говорю же, пазл — ты.
— Не очень романтично, Жданов, — улыбаюсь сквозь слезы, но сейчас из-за них я не чувствую себя слабой.
— Уж что-что, а романтичным я никогда не был, — уверенно говорит, и я решаю про часы рассказать потом.
Артем останавливается совсем близко. Так близко, что я чувствую тепло его тела, запах душа, вина и чего-то его собственного — того, что память распознает раньше разума.
Он поднимает руку, но не касается. Пальцы замирают возле моей щеки.
И только в этот момент я понимаю: он будет пробовать. Снова и снова. Не потому, что прошлое важнее настоящего, а потому что я важна.
— Могу? — обжигает
