Я бы тебя не загадала - Алекс Хилл
– Такие, как я? – повторяет он, и слова мигом подхватывает ветер. Холодные, тяжелые, острые. Они уносятся ввысь, а после падают прямо мне на голову.
Мечтаю телепортироваться в свою комнату, на Камчатку, на Луну. Да куда угодно, лишь бы подальше от него! Никита делает пару шагов назад, жестокая ухмылка, сквозящая разочарованием, искривляет его губы.
– Ну, зато честно. – Он поднимает руки в беззащитном жесте, показывая раскрытые ладони, и печально улыбается, больше не глядя на меня. – Поехали, домой так домой. Не такой уж я ублюдок, как ты думаешь.
Он разворачивается, направляется к машине и безжалостно смахивает оставленные на капоте стаканы и пакет, прежде чем сесть за руль. Кофе окрашивает асфальт темными пятнами, поверх них катятся два крупных шоколадных маффина. Хватаю ртом воздух, в носу отчего-то щиплет, а горечь растекается по языку. Мотор ревет, давая понять, что времени на размышления все меньше. Иду к машине, забираюсь на пассажирское сиденье и пристегиваюсь. Клим больше не произносит ни слова, даже головы не поворачивает. Выезжает с заправки и ведет машину в обратном направлении, и если до этого я считала, что мы ехали опасно быстро, то теперь понимаю, как сильно ошибалась.
Зажмуриваюсь от визга шин, ремень не позволяет мне как следует приложиться лбом о приборную панель, хотя я не отказалась бы, если честно. Последние полчаса стали настоящей пыткой, только экзекутором был совсем не Клим. Мне и себя одной хватает.
– Фамилию и номер я запомнил, пока мы сим-карту восстанавливали, – сухо говорит он, – а цвет волос тупо выглядит ненатурально. У тебя слишком светлые брови, ресницы… Да похер! Перед кем я тут распинаюсь? Нравится считать себя бедной, несчастной и всеми обманутой? Валяй! Я лезть не буду. Ты всего-то показалась мне интересной, Аня, сам не знаю, что именно зацепило. Наверное, то, что ты выглядела одинокой, но не падкой на мишуру, держалась за принципы, не пыталась никого впечатлить, будто тебя это не волнует. Стало любопытно, что за этим стоит, но на деле ты оказалась обычной неуверенной малолетней истеричкой.
Каждое слово – колотая рана, глубокая и рваная, как от лезвия с острыми зазубринами. Мне не просто обидно, мне мерзко, ведь отчасти все сказанное Климом – правда, а он знает лишь это, потому что я сама только такую себя и показала. Тот облик, что презираю и ненавижу больше всех остальных. Тот, с которым не могу справиться и от которого не могу откреститься, ведь он единственный обещает хоть какую-то безопасность.
Щелчки замков бьют по ушам, глаза наливаются непрошеными слезами.
– Чего сидишь? Беги, я тебя не держу, – с отвратительным снисхождением произносит Никита. – Или дверь помочь открыть? Кстати, про дверь. Стеклоподъемник и фиксатор на передней сломаны, я все никак починить не доеду. Но это так, к сведению. Ты ведь считаешь меня психованным маньяком-преследователем. Хочешь, трахну тебя напоследок, чтобы оправдать ожидания? Так же ведут себя такие, как я? Будешь потом подружке своей тупоголовой плакаться, а она тебя жалеть. В этом ведь смысл, да? Я угадал?
Дрожащими пальцами тяну на себя ручку двери. Ноги тяжелые, будто каждая кость истыкана шурупами.
– Мир не черно-белый, Аня. – Слышу, уже повернувшись спиной, и неторопливо поднимаюсь. Убежать, безусловно, хочется, но и дослушать тоже. Мазохизм чистой воды, но я заслужила. – Если тебе нравится жалкое одиночество, продолжай в том же духе. Не давай никому шанса, суди по шелухе, осуждай за фантики. Придумывай, вместо того чтобы узнавать. Жалей себя и убеждай, что вокруг одни монстры, вместо того чтобы отрастить уже настоящие клыки, а не мармеладные. Удачи, она пригодится.
Закрываю дверь, не оглядываясь, и бреду к общежитию. Мне не хватает сил и храбрости, чтобы ответить вслух, но мысленно я все же превращаю монолог черта в диалог.
«Мир не черно-белый, Никита? Что-то белого я давненько не видела, да ты и сам сплошной черный. А клыки у меня были, только выдрали их без анестезии и мороженого после сеанса».
Вхожу в пустую комнату, закрываю дверь и какое-то время так и стою за порогом, глядя в пустоту. Бессилие стекает по макушке, как разбитое тухлое яйцо, а ненависть к себе двигает невидимые стены, сжимая со всех сторон. Хочется завопить, перевернуть стол, разбить лампу, разорвать подушки и разгромить шкаф, но сил нет. Роняю сумку на пол, туда же куртку и шапку. Стряхиваю с ног ботинки, подхожу к кровати и ложусь калачиком.
Раньше у меня не было проблем с общением, я обожала новые знакомства, пустую болтовню с теми, кто малоинтересен, и разговоры по душам, если человек сумел впечатлить. Мне нравились люди, не все, но многие. Нравилось слушать их и пытаться расширить границы собственных суждений. Я была любопытной к жизни, жадной до веселья, дерзкой и свободной, смешливой девчонкой, чувствительной, но не беззащитной. Наивной, мечтательной, по-своему счастливой, а главное – смелой. А что сейчас? Обреченная на одиночество забитая трусиха, впадающая в панику от каждого чиха, границы сузились до минимума. Страх новизны. Страх боли. Страх разочарования. Вот три черты, через которые никак не переступить. Взгляд не дальше носа, планы не дальше завтрашнего дня и никаких… никаких мечтаний и веры в то, что будет лучше.
Где-то в сумке жужжит телефон. Не хочу никого слышать, но звонки не прекращаются. Достаю разрывающийся мобильник и проглатываю сухой ком, прежде чем ответить.
– Алло.
– Почему так долго? – Строгий голос матери как удар пластиковой линейкой.
– Забыла включить звук после пар, – лгу я, потирая заднюю часть шеи.
– Хочешь сказать, что была в университете?
– Конечно была.
– Верится с трудом, – недовольно цедит мать, и я беззвучно хмыкаю. – И как там дела?
– Нормально.
– Аня, прошлый семестр ты окончила хорошо, но не думай, что этого достаточно, и не надейся меня провести.
– И в мыслях не было.
– Не язви! – прикрикивает она. – Ты школу еле-еле окончила. Уже забыла, что мы с отцом взяли кредит на твою учебу?
– Забудешь тут…
– Ах вот как ты снова запела? А кто нас умолял, а? Кто рыдал и клялся, что будет хорошо учиться, лишь бы не здесь?
Мелкая холодная дрожь пробегает по коже. Я и правда умоляла, рассыпалась в обещаниях исправиться, божилась, что возьмусь за голову, и ни один из родителей даже не поинтересовался, от
