Только с тобой. Антифанатка - Анна Джейн

спрашивать ее имени — называл Вэнди, потому что мне так хотелось, я решил, что это имя подходит ей. Но сегодня от одного поцелуя крышу у меня сорвало не меньше, чем тогда, после съемок. И имя я знал — рыжую зовут Наташа, и я никогда его не забуду.

Катю я тоже целовал — давно-давно, когда даже имени ее не знал. Она плакала на лестничной площадке около собственной двери, а я хотел ее успокоить, но она уже тогда оттолкнула меня. И ушла.

О Кате думать не хотелось. Мысли о ней всегда вгоняли в тоску. И я начинал думать — как она? Всё ли у нее хорошо? Она с Кеем или одна? Может быть, они расстались? Нет, как бы я ни хотел этого, они были вместе и собирались пожениться.

Словно прячась от мыслей о них, я снова перевел взгляд на Наташу — она всё так же мирно спала и смешно сопела. Я зачем-то сфотографировал рыжую и едва удержался от того, чтобы положить ей на лицо тонкие дольки бананов с фруктовой тарелки. Я так часто делаю с парнями — первый заснувший может не узнать себя в зеркало. Только Гектора не трогаю, он истеричка.

Наташа глухо застонала во сне и спрятала лицо. А потом что-то тихо-тихо сказала.

«Помоги, — смог разобрать я. — Пожалуйста».

Она заворочалась в своем кресле и скинула с себя плед, и я укрыл ее. Мне действительно хотелось ее спасти.

Наверное, странно было сравнивать ее и ту малышку. Две высоты: один из последних этажей небоскрёба и летящий в небе самолет.

Эй, почему ты так заинтересовала меня, лапуля?

Я хочу знать о тебе всё.

* * *

Я проснулась перед самым приземлением, и то только потому, что меня разбудила стюардесса. Кезон сидел в кресле, всё так же уставившись в экран своего телефона, и лицо его было недовольным. Одна его нога была закинута на другую, и он нервно ею покачивал словно в такт одному ему слышимой музыки. Это был какой-то оксюморон, не иначе — роскошный супер-джет и поношенные тапочки Фроловны. Самого Кезона это, видимо, не смущало.

Заметив мой взгляд, он повернулся и сухо спросил:

— Хороший сон снился?

Что мне снилось, я совершенно не помнила. Вообще. Меня просто вырубило и всё.

— Что? Какой сон? — не поняла я.

На его лице воцарилась ухмылка.

— Ты стонала во сне. Видимо, я слишком сильно запал тебе в душу.

— Глупости, — отмахнулась я и потянулась. — Это я слишком сильно запала тебе в душу, мальчик мой, поэтому ты не можешь успокоиться.

Я выглядела абсолютно спокойной и уверенной, но воспоминание о том, как мы целовались, перевернуло всё внутри. Сложно было признать, что меня тянет к Кезону. Хотя, может быть, всё дело в том, что у меня давно никого не было? Видимо, так и есть.

До самого приземления мы не разговаривали. Я смотрела в иллюминатор, наслаждаясь небом и видом стремительно приближающейся столицы, а Кезон пялился в телефон, словно и не замечал всех этих красот. А может быть, они просто приелись ему.

Приземлились мы неожиданно мягко — у меня в голове снова сработал стереотип насчет маленьких самолетов, и я сама не заметила, как по привычке стала хлопать — ну, как почти всегда это делают пассажиры при приземлении. Однако Кезон так посмотрел на меня, что я осеклась и опустила ладони.

— Аплодируешь своему безумию, лапуля? — осклабился он.

— Ой, Кезошка, ну хватит злиться, — улыбнулась я мило. — Подумаешь, тебя продинамили. Ты ведь звезда — найдешь себе сотню других девчонок. И они сделают всё то, что ты мечтаешь делать со мной.

Боже, зачем только я говорила это — ведь я ходила по тонкому льду. Но дразнить Кезона доставляло мне удовольствие. Никогда такого не было. И ни с кем.

— С тобой я мечтаю только об одном, — мрачно ответил Кезон. — Закрыть твой очаровательный ротик. Лучше всего кляпом.

— Любишь пожестче? — похлопала я ресницами, а он прошипел что-то и, вздернув подбородок, отвернулся. Мне стало смешно.

Нас снова посадили в минивэн и, уже подъезжая к терминалу, я вдруг подумала, что так и не сделала ни одной фотографии — ни шикарного убранства самолета, ни видов из окна. Сомневаюсь, что когда-либо еще попаду на борт супер-джета. А, впрочем, плевать.

Мы оказались в одном из ВИП-терминалов «Внуково-3», и Кезон в своих домашних драных тапках снова произвел фурор. А затем сели в машину, которая должна была доставить нас в Москву, и она оказалась точной копией той, которая забирала нас с крыши. Сервис был на высоте.

— Пирожки! — возопил Кезон, едва машина тронулась.

— Какие еще пирожки? — удивилась я, чувствуя предвкушение от скорой встречи с Москвой. Мне нравился этот город, нравился темп его жизни, и отчего-то нравилась неизвестность, которая ожидала меня рядом с Кезоном.

— Которые пекла Фроловна! Я забыл в самолете, — трагично оповестил он меня и водителя.

— Нам вернуться, Кирилл Владимирович? — тотчас спросил тот.

Кирилл Владимирович, тоже мне, пф-ф-ф! Возвращаться из-за пирожков?! Ну уж нет.

— Не нужно, — спешно сказала я до того, как Кезон открыл свой большой ноющий рот. И куда только пропал хмурый тип из самолета? На сцене снова появился шут гороховый, не иначе!

— Как не нужно? А что я есть буду? — спросил Кезон тоном человека, у которого пирожки были единственной пищей на всю неделю.

— Что-нибудь другое, — прошипела я. — Я тебе такие же испеку. Только не будем возвращаться, окей?

Я хотела поскорее оказаться в городе, чтобы затеряться среди его бесконечных улиц. Окончательно стать невидимой для своего прошлого.

— Точно, ты как внучка должна знать, как их печь, — ответил Кезон довольным голосом.

— Знаю. Кстати, а где мои деньги? — вспомнилось мне. И почему-то стало смешно.

— Какие деньги?

— За пирожки. Сколько ты там платил? Пятьсот долларов за штуку?

— А-а-а, эти. Фроловне оставил, — беззаботно ответил Кезон. — Компенсация за одежду.

Спорить с ним я не стала — перед Глафирой Фроловной до сих пор было стыдно. И перед своей подругой, которая помогла мне заселиться к ней, — тоже. Но я обязательно ей всё объясню!

Кезон объявил, что сначала мы поедем покупать ему вещи — свой чемодан он оставил в отеле, и ходить ему, бедному, решительно не в