Пулеметчик Федя - Павел Смолин
— Помочь с мытьём, товарищ повар?
Повар посмотрел на меня. На шестерых с ложками за спиной.
— Мой, — разрешил он.
— Вятка, начинай.
— Мыть?
— Не торопись. Вдруг там ещё кого спасти можно.
Повар всё прекрасно понял и подал деревянную лопатку:
— По углам удобнее.
Котёл выскребли до звона, потом честно отмыли и отдраили песком. Повар смотрел с удовольствием хозяина, у которого работают.
— Пулемётчики, что ли?
— Первый расчёт. Нас теперь кормить надо.
— Вас прокормишь, — и прозвучало это у него почти ласково.
* * *Комиссар позвал, когда стемнело. Блиндаж ему достроили — сапёры довязали накат к вечеру, и я знал, на чьих гвоздях он теперь держится. Внутри — стол из двери, лавка, лампа, кружка, чайник. Пахло землёй и морковью.
— Садись. Пиши.
Он положил лист и карандаш.
— Что?
— Рапорт. По Березино. Хижняк наградной на тебя хочет, без рапорта нельзя. Дата, место, обстоятельства. Коротко.
Я написал. Рука Довнара — а может, уже моя — легла на бумагу привычно. «В результате налёта расчёт установки выбыл из строя». «Занял место наводчика». «Повреждён один самолёт противника, второй отвернул». «Действовал совместно с красноармейцем Лапшиным».
Гурьев прочитал. Потом ещё раз.
— Чисто пишешь.
— В школе учили.
— Семь классов?
— Семь. Но хороших.
Он налил из чайника во вторую кружку, подвинул мне. Морковный. Горячий. Без сахара.
— Про Лапшина ты зачем?
— Без него я бы не знал, где горизонт, а где высота.
— Хижняк про Лапшина не писал.
— Хижняк там не был.
Гурьев отпил из своей.
— Ладно. Оставлю. — Он посмотрел на меня поверх кружки. — Артиллеристы сегодня приходили.
— Жаловаться?
— Шли жаловаться. Пока дошли — передумали. Показали акт про ведро. — Он поставил кружку. — Кто тебя учил акты писать?
— Никто, товарищ комиссар. Жизнь.
— Жизнь. А пулемёт вдоль траншеи ставить кто учил? Лейтенант твой рассказал. Про излом.
— Сам, товарищ комиссар. Посмотрел на поле — и понял. Ну и об кузов приложило.
— Приложило. — ровно повторил он. — Я тебе так скажу, Федя. Меня не интересует, что у тебя в голове. Меня интересует, что у тебя в руках. Пока в руках то, что надо, — голову держи при себе. Понял?
— Так точно.
— Иди. Завтра Зайцев будет орать про наставление. Скажешь — комиссар позицию видел и одобрил.
— Вы не видели.
— Увижу. Утром. — Он взял карандаш и стал писать что-то под моим рапортом. — Иди, пулемётчик Федя. Кружку оставь.
* * *Накат положили при луне. Я вылез из дзота, и на бруствере сидел Коробов и смотрел на часы.
— Опоздал, — начал я. — Уже темно.
— Не опоздал. — Он опустил руку. — Стемнело в девять. Я пришёл без четверти. Спроси у своих. Полуторку связистам отдали. При мне. Санитар говорит: жди следующую. — Он достал из кармана пачку, целую, и положил на бруствер между нами. — Твоя.
— Из-за машины пришёл?
— Не только. — Он кивнул на дзот, на Нюру у повозки, на Гринюка, который в темноте на ощупь подравнивал бруствер. — У санбата скучно. Все всё знают про свои носилки, спорить не с кем. А у тебя тут хозяйство.
— Записываю. Запасной номер.
— А спорить с кем можно?
— Со мной. У остальных махорки меньше.
Он достал из кармана вторую пачку, открыл, отсыпал половину в кисет и отдал мне остальное:
— За науку. Про обещанные машины.
За полем, за лесом, на западе небо было чуть красноватое — что-то горело в далеке.
Глава 5
Запасную позицию копали три дня, и все три дня старшина Гмыря приходил на неё смотреть.
— Это чего?
— Дзот, товарищ старшина.
— У тебя дзот вон там. — Он показал на первый, в сорока метрах, с накатом и амбразурой на поле. — Этот чего?
— Этот — туда, куда я перекачусь, когда по тому начнут класть.
— Кто начнёт?
— Немцы, товарищ старшина. Они за это деньги получают.
Гмыря смотрел на яму. Баранчук в яме ворочал бревно.
— Брёвна с чего?
— С сарая.
— С какого?
— С демонтированного, товарищ старшина.
Он ушёл, не дослушав. Зыков за спиной проводил его голосом Гмыри: «Это чего?» — и Шилов заржал, а Гринюк не поднял головы от бревна.
Утром второго дня Гмыря пришёл поднимать расчёт и не поднял. Стоял над дзотом и говорил «подъём» три раза, с нарастанием, а расчёт лежал, как накат: копали до темноты, и до темноты же таскали воду, ленты и брёвна.
— Товарищ старшина, спорим на полпачки: подниму тихо. И быстрее вашего.
— Ну, — не поверил Гмыря.
Я наклонился под накат.
— Мужики. Кто махорку потерял?
Сели трое. Сразу — рука к карману раньше глаз. Ещё двое проснулись посмотреть, сколько нашли. Гринюк лежал.
— Игнатьич, ты не терял?
— У меня своя.
— Тогда дай закурить, пока ищем.
Гринюк сел и взялся за карман. Я повернулся к Гмыре: расчёт сидел весь.
Гмыря пересчитал головы и отдал полпачки. Шилов не выдержал:
— А махорка-то где? Которую потеряли.
— Вот. — Я показал выигрыш. — Нашлась.
В обед привезли кашу, и я сделал ошибку: копали с шести, живот подвело, и, когда Гринюк снял котелок с ящика, я объявил, что свою порцию съем за минуту.
— Полпачки, — отозвался Коробов раньше, чем я договорил.
— Полпачки.
Каша была из термоса, и температура у неё была тоже из термоса. После первой ложки я встал и пошёл по кругу, дыша открытым ртом. Коробов сидел на бревне и следил за секундной стрелкой.
— Надо дуть, Федь.
Я показал ему ложку.
— Дуть некогда, — сочувственно поправился он.
Гмырины полпачки перешли к Коробову, не пробыв у меня и суток. Он убрал их не пересчитывая и посмотрел на меня без всякого торжества, как кассир.
На третий день пришёл Кожемяко. Сел на бревно, поставил MG-34 между колен и стал протирать целую линзу. Это означало разговор.
— Довнар. Я к вам по личному вопросу.
— По личному оружию?
Он посмотрел поверх очков.
— Откуда вы знаете?
— Другого личного у вас не осталось, товарищ лейтенант.
— Логично. — Он надел очки. — Я ходил к начальнику боепитания. Насчёт нагана. Отказано: личное оружие у вас имеется, вот оно, записано. Двенадцать килограммов личного оружия.
— Безобразие, — восхитился я.
— Я тоже так сказал. — Он помолчал. — Хотя я, собственно, не жалуюсь. Я привык. И пулемёт хороший, вчера лейтенант из первой роты подержать просил. У них таких нет.
— Завидуют?
— Я думаю… да. — Он посмотрел на пулемёт с осторожной гордостью, как на чужую грамоту. — Но носить его неудобно, Довнар. Двенадцать килограммов. Я с ним как с виолончелью: все смотрят, а играть нельзя.
— Так
