Пулеметчик Федя - Павел Смолин

сняли справа, из траншеи, одиночным.

За танком, в траншее, стоял человек в кепке, примеряясь к танку второй бутылкой. Ополченец. Он смотрел на танк и не уходил.

— Уйди! — заорал я. — Уйди оттуда!

Он посмотрел на меня. Бросил бутылку. Ушёл.

— Гринюк.

— Четвёртая. Заправлена.

— Вятка.

— Булькает.

«Максим» застрочил снова.

Кожемяко пришёл в час. Пригнувшись, по ходу сообщения, без костыля, с MG-34 на плече и с лихо наброшенной на плечо лентой.

— С повозки снял, — доложил он, хотя никто не спрашивал. — Сам.

— А кто-то говорил: двенадцать килограммов, неудобно.

— Сегодня удобно. — Он сел у стены, уложил пулемёт на колени и поправил очки. — К делу. Второй расчёт — выбит. Наводчик и второй. Пулемёт цел. Я его перенёс ко второму взводу, там есть кому.

— Есть.

— Третий — работает. Плохо. Но работает.

— Есть.

Он снял очки. Протёр. Треснувшая линза была в пыли, целая тоже.

— А из этого, — он поднял MG-34, — я стрелял. С траншеи, в лоб. Пехота у пролома. Одна коробка ушла.

— Попали?

— Не знаю. Они легли.

— Значит, попали. Товарищ лейтенант, вы теперь пулемётчик.

— Я командир взвода.

— Одно другому не мешает.

Мне там не мешало.

Он посмотрел на меня поверх очков, как тогда, с бочки.

— У вас руки трясутся, Довнар.

— А не должны?

Он не ответил.

В три часа кончилась вода.

Не в кожухе — везде. Ведро было пустое, воронка, из которой Шилов черпал, обмелела, а ходить дальше было некуда: между нами и тылом мины ложились так, что Баранчук, который побежал к Нюре за флягами, вернулся без фляг и с бревном — ход сообщения перегородило накатом от чужого дзота, и он его вынес, чтобы пройти.

— Кипит.

— Знаю.

— Федь. Пар кончится — она встанет.

— Знаю, Вятка.

Пехота у пролома шевелилась. За ней, из леса, шли новые танки — не много, три, — и пехота под них собиралась.

— Зыков.

— Я.

— Что у нас пьют?

Он посмотрел на меня. На Вятку. На кожух.

— Чай?

— Какой тут нахер чай, если даже командиры морковку глушат?

Жаль, что бой — тут еще шутить и шутить.

— Короче — все ссым в ведро, быстро! — скомандовал я.

Коробов заржал. Первый. Потом Шилов. Баранчук покраснел до ушей, но полез. Гринюк молча встал в угол.

— Довнар, — Кожемяко смотрел на это так, как учитель смотрит на что-то, чего в учебнике нет. — Это…

— Это по наставлению, товарищ лейтенант. Если нет воды — заливать любую жидкость, кроме горючей. Человек горючего не испускает.

Он посмотрел на ведро. На меня. Встал.

Залили. Ведро было на треть, но кожух был уже почти пустой, и на треть хватило. Вятка закрутил пробку, и оно забулькало, и запахло так, что Шилов отвернулся.

— Булькает, — Вятка вытер руки о штаны.

— Гринюк.

— Шестая.

Дал.

Пехота у пролома, которая собиралась под танки, разобралась обратно. Танки прошли ещё сто метров, по ним ударили сорокапятки, которые к этому времени перекатили ближе к нам, и два встали, а третий развернулся и пошёл обратно к лесу.

В шесть вечера стало ясно — атаку мы отбили. Пехота у пролома ещё лежала, мы стреляли по ней, она — по нам, и даже минометы время от времени роняли на нас железо, но лениво, как Коробов спорит, когда ему всё равно. Потом лес перестал выпускать танки. Потом пехота поползла назад. К восьми на поле шевелились только редкие уцелевшие стебли.

Я отпустил ручки.

— Гринюк.

— Одна осталась.

— Вятка.

— Булькает. Воняет, но булькает.

— Коробов.

— Восемь ноль пять.

— Все?

— Все, — зеленый Баранчук оглядел дзот. — Нюра там.

— Сходишь. Потом.

Ночью пришли двое с блокнотами.

С той стороны, из тыла, по ходу сообщения, с фонариком, который сразу же потушили, когда Гринюк на них шикнул. Один — в фуражке, с усами. Другой — с фотоаппаратом на шее, в очках. Корреспонденты. Из дивизии.

— Кто командир?

— Лейтенант Кожемяко. — Кожемяко поднялся. — Взвод.

— Расчёт, который на фланге?

— Первый. Ефрейтор Довнар.

Тот, что с блокнотом, посмотрел на меня.

— Сколько уничтожено?

— Пехоты — не считал. Лент — семь.

— Как это?

— Одна коробка — двести пятьдесят патронов. Семь коробок — тысяча семьсот пятьдесят. Какие-то попали, какие-то нет.

Он записал. Второй, с фотоаппаратом, поднял его.

— Расчёт — к пулемёту. Быстро, пока темно не совсем.

— Товарищ корреспондент, у меня лицо ефрейтора. Его в газету нельзя, дети испугаются. Вот, — я показал на Баранчука, — Семён. Он у нас красивый. И Нюра у него, если сходить.

— Какая Нюра?

— Лошадь. Она нам воду возила. Пока могла.

Фотограф посмотрел на Баранчука. Баранчук встал, отряхнулся, встал к «максиму», взялся за ручки, как за плуг, и лицо у него стало торжественное. Щёлкнуло. Ещё раз.

— Ещё пулемётчика.

— Вон пулемётчик, — Коробов показал на Зыкова. — Он вам сейчас всё покажет.

Зыков встал. Взялся за ручки. Голосом Кожемяко, точно, до треснувшей линзы:

— «Я командир взвода».

Кожемяко посмотрел на него.

Корреспондент с блокнотом посмотрел на Кожемяко.

— Это он, — Кожемяко пожал плечами. — Так и запишите.

Вечером старшина Гмыря принёс еду и новость. Еда была — каша, пшёнка, с тушёнкой, в термосе, тёплая ещё. Новость была — держим. Полк держит, дивизия держит, Могилёв держит, а немцы обошли город с двух сторон и уже за Днепром, и это, по словам Гмыри, «пока не наше дело».

— А чьё?

— Штаба. — Он поставил термос. — Ложки есть?

— Есть, — Шилов уже держал ложку. На черенке — две буквы.

Коробов посмотрел на буквы и молча забрал. Шилов достал вторую. Откуда — никто не спросил.

Ели молча. Зыков читал сводку голосом Левитана — свежую, которую Гмыря принёс с собой на бумажке. В сводке было про упорные бои на Западном направлении. Про Могилёв в ней не было, но я был не против — военная цензура, понимать надо.

— Коробов.

— Чего?

— Спорим?

Он посмотрел на часы.

— На что?

— На то, что нас до утра не выбьют.

— Не спорю. — Он опять посмотрел на часы. — До утра — это когда?

— До шести.

— До шести не выбьют. — Он подумал. — Это я и без спора знаю. Ты спорь на то, чего не знаешь.

— Тогда — выдадут водку?

— Выдадут. Завтра. — Он оглядел дзот. — После такого — выдадут.

— Спорю, что нет.

— Полпачки?

— Полпачки.

Он протянул руку. Я пожал. Шилов смотрел на нас, как на кино.

— А я? — он вытянул шею.

Коробов повернулся. Посмотрел на него. Потом — на ремень, офицерский, с двумя пряжками. Он на этот ремень смотрел с первого дня.

— С тобой — на «до шести». Позиция устоит — ремень мой.

— Ты ж сказал, что знаешь.

— Я знаю. Ты