Пулеметчик Федя - Павел Смолин
— На что?
— На курево. Гладкая.
Он ушёл с ней куда-то и вернулся через час без листовки, но с мешочком сахара. Кускового.
— У кого лежал?
Он оценил постановку вопроса.
— У санитаров. В обозе. У них мешок. Я — горсть. Они не заметят.
— Заметят.
— Ну, заметят. Что они — пойдут на пулемётную роту жаловаться?
— Пойдут. К комиссару. А комиссар — ко мне.
Он подумал.
— Так ты им скажи, что это ты.
— Что — я?
— Ну — взял. Ты же ефрейтор.
— Нихера ты придумал!
Гринюк, не поднимая головы от ленты, хмыкнул. Первый раз за неделю.
Комиссар позвал в тот же вечер, и я шёл к нему, как школьник к директору.
Блиндаж был тот же — дверь на ящиках, две лавки, лампа. Чайник стоял на столе, и в кружке была не морковь. Пахло веткой. Вишнёвой.
— Садись. Пей.
Я сел. Отпил. Горько, кисло, горячо.
— Вишня?
— Ветки. Морковь кончилась. — Он подвинул бумагу. — Пиши.
— Что?
— Ведомость. Пулемётная рота. Сколько исправных, сколько лент, сколько людей. По расчётам. Зайцев напишет то же самое, но Зайцев напишет так, как хочет, чтобы было. Ты напиши, как есть.
Я взял карандаш. Написал. Шесть «максимов» было, четыре осталось, один без замка, один без щита, щит — не потеря. Расчётов — три из шести. Лент — четырнадцать на четыре пулемёта, из них девять набиты сами, из винтовочных цинков. Людей — по фамилиям.
Он прочитал.
— Про сахар не пишешь?
Я допил. Поставил кружку.
— Товарищ комиссар, это я взял. Горсть. У санитаров.
— Санитары сказали — мелкий.
— Пригнулся.
Гурьев долго смотрел на меня, потом отодвинул ведомость.
— Так. Двадцать пятого, ночью, полк выходит. Приказ дивизии. Через Днепр, на восток, к Чаусам. Мостов нет. Переправа — где найдём. Пулемётная рота идёт с батальоном, и я иду с ней, потому что комбат — в санбате, а санбат — тоже идёт, и ему положен свой комиссар.
— Есть.
— Станки не берём.
— Товарищ комиссар…
— Довнар. — Он это произнёс так, что я замолчал. — Станок — сорок кило. Через реку ночью, под миномётами, с ранеными. Тело — двадцать. Тело берём. Станок — в воронку. Ленты — сколько унесёте. Ты меня понял?
— Понял.
— Хорошо. — Он налил ещё. — Про сахар. Мелкому скажи — пусть у санитаров больше не берёт. У санитаров сахар — для тех, кто без ног. Пусть у меня возьмёт. У меня есть.
— Есть?
— Есть. — Он достал из-под стола мешочек. Кусковой. — Отдашь. Скажешь — от комиссара, за лист бумаги, который он вчера у меня со стола спёр. За хранение таких листков трибунал, кстати, на самокрутки быстрей дербаньте.
Я вспомнил, что недавно Зыков с уморительным акцентом зачитывал нам немецкую листовку с призывом сдаваться в плен ради трехразового горячего питания. Вот откуда взялась.
— Поговорю с пригнувшимся собой, товарищ комиссар, — пообещал я.
— Поговори, — благодушно покивал он.
Двадцать четвёртого пришёл Кожемяко и сел у дзота на ящик, положив MG-34 на колени.
— Довнар, патронов к нему нет.
— Нет.
— Гусев забрал все, что были. Остальное я расстрелял двенадцатого.
— Знаю, товарищ лейтенант.
— И станка не будет. Комиссар сказал.
— Сказал.
Он посмотрел на пулемёт, и на его лице была мука.
— Двенадцать килограммов. Без патронов.
— Ну, товарищ лейтенант, у Баранчука Нюра тоже без патронов, а он её не бросает.
Он снял очки. Протёр. Надел.
Шилов подошёл вечером, когда стемнело, и присел рядом со мной на корточки, как присаживаются, когда сейчас скажут что-то, чего не хотят говорить громко.
— Федь.
— Ну.
— Лейтенантский пулемёт. К нему патроны есть.
— Где?
— На поле. В третьем танке. Который у пролома. У них там тоже пулемёт, я видел, торчит. Значит, и коробки.
— Васька, на поле мины. И их дозоры.
— Я знаю.
— Ты там был?
— Не.
— А откуда знаешь про коробки?
— Оттуда, что должны быть. — Он посмотрел на меня. — Ты же сам говорил: «должно быть».
Я посмотрел на поле. Луна была. Третий танк стоял в проломе чёрным. До него — двести метров. По ржи. По тому, что лежало во ржи.
— Не ходи.
— Не пойду.
Он ушёл к повозке.
Под утро Гринюк, который дежурил, разбудил меня и показал на бруствер. На бруствере стояли две коробки. Немецкие, серые, с лентами. Рядом с ними лежал Шилов, на спине, весь в земле и во ржи, и спал так, как спят те, кто вернулся.
Я не стал его будить. Отнёс коробки Кожемяко.
Кожемяко посмотрел на них. На меня.
— Откуда?
— Лежали.
Вышли в ночь на двадцать шестое, и наш выход мне не понравился. Колонна собралась на дороге за траншеей, в темноте, без огня, и в ней было всё: батальон, повозки санбата с ранеными, ополченцы, которые не хотели оставаться, две сорокапятки на конной тяге, и Гурьев впереди, пешком, с наганом в кобуре и с картой, которую он не мог читать в темноте, и поэтому шёл по памяти.
«Максим» лежал на повозке у Баранчука — тело, без станка, с двумя коробками лент. Станок остался в воронке за дзотом. Я его туда скатил сам, и он лежал там на боку, колёсами вверх, как перевёрнутая тачка.
Нюра шла в повозке. Баранчук — рядом, с рукой на оглобле. На повозке сидели трое раненых из батальона и лежало имущество: ленты, диски ДТ, «максим», мешки. Раненые звали Баранчука сесть — место было.
— Куда Нюра, туда я, — не понял он.
Гринюк шёл рядом. Зыков — с другой стороны. Вятка — впереди с ДП. Я — с ДТ на проволочных сошках, сзади. Шилов куда-то потерялся, но я знал, что в нужный момент он появится.
Кожемяко шёл с MG-34 на плече и с двумя немецкими коробками на ремне. Пулемёт был заряжен. Первый раз с двенадцатого.
Дорога шла на восток, через город, через окраины, где горело. Тихо, без разговоров, только скрип и лошади. Потом город кончился, и дорога пошла вниз, к реке.
Днепр, а за ним — они.
Переправлялись по броду. Кто-то говорил — «по грудь», кто-то — «с головой», но глубина была вторичка — с того берега по броду били. Не прицельно, по площади, минометами, и ещё пулемёт, один, длинный, ровный, с тем звуком, который я уже знал.
— Довнар, — Гурьев появился рядом из темноты. — Пулемёт слышишь?
— Слышу.
— Где?
— На том берегу. Правее брода, метров триста. Выше. Он бьёт по воде, не по берегу. Значит, наш берег ему не виден.
— Убрать можешь?
— Нет. Далеко, темно, и у меня ДТ. Могу заткнуть. На минуту. Пока идут.
— Затыкай.
Я лёг у воды, на песке, за корягой. ДТ на проволочных сошках. Диск — шестьдесят
