Доверие Точка возврата - Ева Шах
— Хорошо, — сказала я слишком ровно.
Он это услышал. Конечно.
— Не потому, что не хочу тебя рядом, — сказал Андрей. — А потому что не имею права снова втягивать тебя в это.
Я потерла лоб.
— Слушай, может, ты все-таки иногда будешь формулировать менее опасно? У меня после твоих фраз внутренний мир либо падает в обморок, либо начинает писать стихи.
На этот раз он действительно усмехнулся.
Чуть-чуть.
Почти болезненно.
— Постараюсь.
— Не надо. У тебя всегда плохо получалось «постараюсь». Ты или делаешь, или рушишь. Промежуточные состояния тебе не идут.
И вот тут он вдруг поднялся.
Обошел стол.
Остановился рядом.
Я тоже встала — инстинктивно, слишком быстро, будто если останусь сидеть, окажусь уязвимее, чем могу себе позволить.
Мы стояли очень близко.
Так близко, что я слышала его дыхание.
Так близко, что воздух между нами стал почти плотным.
— Я не хочу больше ничего рушить, — сказал он.
Голос низкий. Тихий. Неуверенно уверенный — так тоже, оказывается, бывает.
У меня пересохло во рту.
Потому что таким голосом не говорят случайные вещи.
Таким голосом обычно говорят правду, за которую потом долго расплачиваются.
— Поздновато ты определился, — ответила я.
— Да.
— И что теперь?
— Не знаю.
— Это начинает раздражать.
— Меня тоже.
Я смотрела на него, и мне хотелось одновременно толкнуть его в грудь, обнять, выставить вон и потребовать, чтобы он немедленно остался.
Невероятно, насколько быстро один мужчина способен вернуть женщину к состоянию, в котором она сама себе кажется плохо организованным стихийным бедствием.
Он поднял руку.
Медленно.
Очень медленно.
Я могла бы отстраниться.
Должна была.
Но не двинулась.
Его пальцы убрали с моей щеки выбившуюся прядь волос.
Всего одно касание.
Легкое.
Почти невесомое.
Но меня ударило так, будто он дотронулся не до щеки, а прямо до всего, что я три года заколачивала внутри досками.
— Не делай так, — выдохнула я.
— Почему?
— Потому что я пока не решила, хочу ли тебя простить или ударить.
— Можешь совместить.
Я уставилась на него.
Секунда.
Вторая.
А потом — не выдержала и тихо рассмеялась.
Вот что он за человек такой?
Как ему удается стоять посреди пепелища нашего брака и все равно находить такие реплики, от которых у меня внутри на секунду вспоминается жизнь?
— Тебе пора, — сказала я.
— Да.
Но не уходил.
Я тоже не двигалась.
Проклятье.
Сколько можно вообще вот так стоять, как два человека с общим прошлым и совершенно неприличным количеством непрожитого?
— Андрей.
— Что?
— Если ты не уйдешь сейчас сам, я, возможно, сделаю глупость.
Он чуть склонил голову.
— Какую?
— Например, поцелую тебя. А потом возненавижу себя так сильно, что мне придется уехать в монастырь. А я, честно говоря, не уверена, что их библиотечная система меня устроит.
Он закрыл глаза на секунду.
Буквально на секунду.
А когда открыл, в них было такое… такое острое, сдержанное желание, что у меня низ живота свело судорогой.
Господи.
Нет.
Нет-нет.
Сейчас нельзя.
— Тогда я пойду, — сказал он.
И вышел.
А я осталась стоять посреди кухни, дыша так, будто только что отбилась от пожара.
Глава 12
Глава 12
Глава 12
После его ухода квартира стала слишком тихой.
Не уютно-тихой, как бывает после долгого дня, когда наконец можно сбросить с себя внешний мир вместе с обувью и лифчиком. Нет. Это была тишина с отсутствием. С внезапно вырванным куском напряжения. Так бывает, когда долго держишь в руке что-то тяжелое, потом отпускаешь — и не понимаешь, почему ладонь все еще помнит вес.
Я походила по кухне.
Потом по комнате.
Потом снова по кухне.
Потом открыла холодильник, посмотрела внутрь с видом человека, который надеется найти там ответы, смысл и хотя бы приличный сыр. Не нашла ничего, кроме одинокого йогурта, двух яиц и зеленого лука, который уже имел выражение лица пенсионера на остановке.
Телефон завибрировал.
Алиса.
Конечно.
Вселенная вообще любит подсылать к нам людей именно в тот момент, когда мы больше всего похожи на плохо запеченную внутреннюю катастрофу.
— Да, — сказала я.
— Ну? — спросила она сразу. — Судя по тому, что ты не написала, ты либо занята, либо в обмороке, либо целуешься с прошлым. И, зная тебя, самый страшный вариант — третий.
Я села на диван и закрыла глаза.
— Можно я выберу обморок?
— Нельзя. Я уже налила чай и морально приготовилась к подробностям.
— Алиса…
— Только не говори, что это «долго объяснять». У нас, между прочим, вся зима впереди, а у меня носки новые, теплые, я высижу.
Я вздохнула.
И рассказала.
Не все сразу. Кусками. С паузами. Иногда сбиваясь, иногда начиная со смешного, потому что если начать прямо с боли, можно захлебнуться. Про отца. Про больницу. Про диагноз Андрея. Про письмо. Про его мать. Про звонок. Про то, как у меня теперь ощущение, будто мне выдали обратно часть жизни, но в мятом виде и без инструкции по применению.
На том конце долго молчали.
Потом Алиса очень тихо сказала:
— Охренеть.
— Именно.
— Нет, я знала, что жизнь любит странные сюжеты, но это уже какой-то автор, который ненавидит своих героев лично.
— Спасибо. Очень поддерживает.
— Я не закончила. Во-первых, я хочу найти его мать и посмотреть на нее так, чтобы ей стало неуютно даже в собственных бриллиантах. Во-вторых, твой бывший, конечно, редкостный клинический идиот, но… — она сделала паузу, — но, кажется, не злодей.
Я уставилась в потолок.
— Прекрасная характеристика для любви всей моей молодости. Не злодей. Спасибо, Алиса, я сейчас прямо на стену это повешу.
— А что? Очень жизненно. Злодеи вообще скучные. Проблема всегда в тех, кто любит, но делает это как ненормальный медведь с дипломом.
Я расхохоталась.
Вот за это я ее и любила.
За способность одной репликой превратить эмоциональную мясорубку в почти переносимую картину.
— Ненормальный медведь с дипломом, — повторила я.
— Именно. Большой, умный, опасный и не умеющий обходиться с хрупким.
— Ты только что описала половину мужчин страны.
— Да, но этот твой.
Я резко села.
— Он не мой.
— Конечно. А кто тогда у тебя чуть не остался на кухне до поцелуя?
Я замерла.
Медленно.
Очень медленно.
— Откуда ты…
—
