Доверие Точка возврата - Ева Шах
Я провела ладонью по лицу.
— Не было поцелуя.
— Значит, будет.
— Нет.
— Хорошо, не будет. Но тогда у тебя такой тон, будто ты сама себя убеждаешь, а не меня.
Я застонала и сползла по спинке дивана.
— Почему ты всегда права в самые отвратительные моменты?
— Потому что у меня низкая личная жизнь и высокая наблюдательность.
— Это почти тост.
— Я и есть тост. Намазанный сарказмом.
Мы помолчали.
Потом она спросила уже серьезно:
— Что ты чувствуешь?
Я рассмеялась.
Тихо, безрадостно.
— Все.
— Конкретнее.
— Я злюсь. Мне больно. Мне жалко его. Мне жалко себя. Я хочу узнать, где правда заканчивается и начинается очередная ловушка. Я хочу никогда его больше не видеть. И я хочу, чтобы он снова вошел в эту дверь прямо сейчас.
— О, — сказала Алиса. — Ну, поздравляю. Это любовь. Незапланированная, недолеченная и снова в активной фазе.
— Не говори так.
— Почему? Боишься?
— Да.
Я сказала это слишком быстро.
Слишком честно.
И сама от этого замолчала.
Потому что одно дело — думать. Другое — произнести вслух. Страх всегда становится реальнее, когда слышишь собственный голос.
— Это нормально, — мягко сказала Алиса.
— Ненавижу нормальное.
— Я знаю. Но все равно. После того, что ты узнала, было бы странно не поплыть.
— Я не хочу плыть.
— Тогда хотя бы не строй из себя волнорез. Не поможет.
После разговора с Алисой я приняла душ. Стояла под горячей водой долго, пока кожа не покраснела, а зеркало в ванной не запотело до полного исчезновения отражения. Иногда очень хочется не видеть собственное лицо. Особенно когда оно слишком явно напоминает женщину, которая вот-вот снова влюбится в неприятности.
Потом заварила себе чай.
Потом не пила его.
Потом взяла книгу.
Потом не читала.
Потом выключила свет и легла, хотя было еще рано.
Заснуть, конечно, не смогла.
Телефон лежал рядом.
Темный.
Молчаливый.
Невыносимый.
Я смотрела на него минут десять.
Потом пятнадцать.
Потом сдалась и открыла переписку с Андреем. Там было одно вчерашнее сообщение: Уезжай. И его ответ. Все. Как будто наши отношения можно уместить в четыре слова и один недосказанный пульс.
Я набрала:
Ты доехал?
Смотрела на текст.
Удаляла.
Писала снова:
Как прошло?
Снова удаляла.
Потом в приступе редкой зрелости отложила телефон в сторону и уткнулась лицом в подушку.
Через минуту телефон завибрировал сам.
Сообщение от него.
Я уехал от нее.
Сердце ударило слишком сильно.
Я села.
Прочитала еще раз.
Потом еще.
Написала:
И?
Ответ пришел не сразу.
Минут через пять.
Пять мучительных, длинных минут, за которые я успела придумать двадцать сценариев, дважды обидеться и трижды мысленно объявить монастырь все-таки неплохой идеей.
Наконец экран загорелся:
Я не знал, что человек может стать таким чужим за один вечер.
И все.
Я перечитала.
Потом еще раз.
И, к моему огромному стыду, у меня защипало глаза.
Потому что это было сказано не как упрек, не как красивая трагическая реплика. А как факт. Очень человеческий. Очень одинокий.
Я написала:
Ты где?
На этот раз ответ пришел почти сразу:
Еду.
Я смотрела на экран.
Потом спросила:
Куда?
Три точки.
Исчезли.
Появились снова.
И только потом:
Не знаю.
Вот так.
Одиннадцать букв, которые прозвучали почти как крик.
Я вскочила с кровати.
Села обратно.
Встала опять.
Господи.
Нет.
Да.
Нет.
Да чтоб тебя.
Я набрала:
Если хочешь, можешь заехать.
Отправила раньше, чем успела испугаться.
Сразу пожалела.
Потом еще раз пожалела.
Потом решила, что раз уж репутация разумного человека сегодня и так мертва, можно не церемониться с остатками.
Ответ пришел быстро.
Хочу.
Я уставилась на это слово так, будто оно сейчас начнет светиться, петь и в принципе вести себя неприлично.
Потом пошла на кухню.
Потом вернулась.
Потом снова пошла.
Потом включила свет.
Потом выключила верхний и оставила только лампу над столом, потому что в мягком свете всегда легче переживать собственную эмоциональную деградацию.
Он приехал через двадцать минут.
Я открыла дверь почти сразу, будто стояла за ней все это время. Хотя нет. Не будто. Именно стояла.
Андрей выглядел так, как будто день прошел по нему катком, а потом еще раз на всякий случай сдал назад. Пальто нараспашку, волосы мокрые от снега, взгляд усталый и какой-то слишком открытый. Опасно открытый.
— Привет, — сказал он.
Господи.
Привет.
Ну конечно.
Не «я, возможно, только что потерял мать как моральную величину». Не «я не понимаю, как дальше жить с этим знанием». Не «помоги». Нет. Просто «привет».
Мужчины и их удивительная способность приходить с апокалипсисом в душе в тоне, будто зашли соль попросить.
— Заходи, — сказала я.
И он вошел.
Глава 13
Глава 13
Глава 13
Он снял пальто в прихожей, и я вдруг поймала себя на том, что смотрю не на него целиком, а на детали. На то, как он проводит рукой по волосам, стряхивая воду. Как медленно разувается, будто каждый жест требует усилия. Как на секунду прикрывает глаза, когда теплый воздух квартиры сталкивается с тем холодом, который он принес с улицы и, кажется, изнутри тоже.
Усталость всегда делает людей красивее и опаснее одновременно. С красивыми все понятно — черты резче, взгляд глубже, в лице появляется что-то настоящее, незащищенное. А опаснее — потому что именно в такой незащищенности мы, идиотки, и начинаем видеть душу там, где вчера еще вполне успешно строили стену.
— Чай? — спросила я.
— Да.
Пауза.
— Или что покрепче, если у тебя есть.
— У меня есть варенье из черной смородины. Считай, почти настойка для нервных.
Он коротко усмехнулся и прошел на кухню.
Я включила чайник. Снова. Этот чайник за последние двое суток работал больше, чем психологическая помощь по стране.
Мы молчали, пока я ставила чашки, доставала мед, печенье, которое вообще-то берегла для Алисы, но что там уже — сегодня день полного разгрома запасов и самообладания.
Андрей сел за стол. Локти на колени, руки сцеплены, взгляд в пол. И в этой позе было столько нехарактерной для него потерянности, что мне пришлось буквально приказать себе
