Доверие Точка возврата - Ева Шах
Подушку.
Плед.
Потом вспомнила про вторую подушку, потому что Андрей всегда спал, подложив одну под голову, а вторую под плечо или локоть — не знаю зачем, но без этого долго ворочался, как морально недоустроенный медведь. И, конечно же, тут же одернула себя.
Стоп.
Нет.
Хватит.
Не надо так легко соскальзывать обратно в привычку заботиться о нем так, будто тело до сих пор числится в браке, а мозг просто не успел переподписать документы.
Я взяла только одну подушку.
Отнесла в гостиную.
Разложила диван.
— Если что, одеяло теплое, — сказала я.
Он стоял в дверях, опершись плечом о косяк, и смотрел на меня тем самым взглядом, от которого у меня когда-то слабели колени. Сейчас они, конечно, не слабели. Нет. Они просто хотели устроить забастовку на фоне слишком большого количества прошлого в одном квадратном метре.
— Спасибо, — сказал он.
— Пожалуйста. Не привыкай.
— Поздно, ты уже второй раз добрая за сутки.
— Это случайность и гормоны погоды.
— Уверен, что нет.
Я выпрямилась и посмотрела на него.
— Ты всегда был отвратительно самоуверен в вещах, касающихся меня.
— Не всегда.
— Ну да. Иногда ты предпочитал просто принять судьбоносное решение и ничего не сообщить.
Попала.
Опять.
Его лицо дрогнуло.
Совсем чуть-чуть.
Этого было достаточно, чтобы я сразу же почувствовала укол вины.
И в который уже раз за эти сутки ужаснулась тому, что до сих пор умею причинять ему боль с хирургической точностью.
Боже, какой же из нас двоих все-таки более опасный человек? Он, который однажды все разрушил из страха? Или я, которая умеет каждую правду заточить до состояния лезвия?
— Извини, — сказала я прежде, чем успела передумать.
Он вскинул взгляд.
— За что?
— За это.
— Не надо.
— Почему? Ты же весь день просишь у меня прощения. Мне теперь тоже можно.
— Мне нужно. Тебе — нет.
Я усмехнулась.
— Как удобно. Ты и в извинениях пытаешься контролировать ситуацию.
— Нет. Просто не хочу, чтобы ты чувствовала себя виноватой за закономерную реакцию.
— Ой, перестань. Я взрослая женщина. Я имею полное право иногда быть стервой по выбору, а не по обстоятельствам.
На этот раз он усмехнулся уже заметнее.
— Это успокаивает.
— Что именно?
— Что я не один такой.
Я посмотрела на него, прищурившись.
— Какой — такой?
Он чуть пожал плечами.
— Сложный.
— Андрей, ты не сложный. Ты — как дорогой сейф, который сначала хочется открыть, потому что красиво и интересно, а потом выясняется, что инструкция на китайском, код сбоит, а внутри вообще может лежать динамит.
Он медленно кивнул.
— Очень лестно.
— Я старалась быть точной.
Он сделал шаг в комнату.
Потом еще один.
И вот опять. Опять это странное натяжение воздуха, которое возникает между людьми не из-за действия, а из-за его возможности. Когда до поцелуя еще далеко, но уже слишком близко для спокойной беседы о текстиле.
— А ты? — спросил он.
— Что — я?
— Какая ты?
Я фыркнула.
— Сейчас? Уставшая. Злая. Невыспавшаяся. В спортивных штанах под достойным свитером.
— Нет. Вообще.
Я замолчала.
Потому что это был опасный вопрос.
Не в смысле интимности даже. Хуже. В смысле честности. Люди редко спрашивают друг друга по-настоящему: какой ты? Обычно они имеют в виду удобную версию — для свидания, для семьи, для работы, для истории, которую потом можно рассказать друзьям без лишнего неловкого молчания.
А он сейчас спросил всерьез.
— Я? — переспросила я, чтобы выиграть секунду.
— Ты.
Я опустилась в кресло. Просто чтобы не стоять напротив него, как на тонкой границе между прошлым и глупостью.
— Я человек с хорошей фантазией и плохими механизмами самозащиты, — сказала я. — Я умею быть очень веселой, если не больно. И очень колючей, если страшно. Я люблю порядок только в книгах и на полках, а в жизни всегда немного живу как попало. Я быстро привыкаю к людям, если люблю, и очень долго потом отвыкаю. Я иногда говорю слишком резко, потому что боюсь сказать слишком нежно. И я… — я запнулась, — я, кажется, все еще не научилась жить так, чтобы не надеяться на лучшее даже там, где уже видела худшее.
Он смотрел на меня так, будто я только что вытащила из себя не ответ, а оголенный нерв и положила между нами.
— Твоя очередь, — сказала я быстро, пока не передумала и не умерла от стыда.
Он сел на край дивана.
Плечи его впервые за вечер немного расслабились.
— Я упрямый.
— Это я уже заметила. Еще лет шесть назад.
— Я привык все держать под контролем, потому что не умею иначе справляться со страхом. Я часто принимаю решения слишком быстро, если думаю, что медлить опасно. Я хуже, чем кажусь, в доверии. И лучше, чем кажусь, в верности.
У меня внутри что-то болезненно дернулось.
Лучше, чем кажусь, в верности.
Вот тебе и весь наш брак в одной строке. Я строила себе сценарии с другой женщиной, а он, оказывается, боролся не с искушением, а с собственной головой и смертью.
— Я люблю молчать рядом с теми, кому доверяю, — продолжил он. — И ненавижу объяснять очевидное. Это, как выяснилось, не всегда достоинство.
— Мягко сказано.
— Я знаю. Еще я… — он сделал паузу, — я очень плохо переживаю мысль, что могу стать для любимого человека слабостью вместо опоры.
Вот.
Вот оно.
Сердце моей беды.
Сердце его ошибки.
И, может быть, сердца всей той любви, которая с самого начала была слишком гордой, слишком сильной и слишком неумелой в уязвимости.
— Андрей, — сказала я тихо, — иногда быть слабостью и быть любимым — это одно и то же.
Он не ответил сразу.
Потому что, кажется, это было именно то, что он и сам начинал понимать, но слишком поздно.
Я поднялась.
— Ладно. Хватит философии на квадратный метр. Я пойду спать, пока мы окончательно не превратились в пару людей, которые обсуждают душу под пледом и чай. Это уже не роман, а коварная ловушка для психики.
Я направилась к двери в спальню.
— Ника.
Я обернулась.
Он смотрел на меня прямо.
— Спасибо, что не оставила меня одного.
У меня сжалось горло.
И вот тут мне пришлось включить последний уцелевший механизм обороны
