Кровь зимы - Екатерина Насута
Хуже только надежда.
Почему-то надежды приносили уже больными, с изъянами, а порой и вовсе едва-едва теплившимися. И Крыс ворчал, что с ними вечно тянут до последнего, боятся отдать, хотя от них одни лишь беды. А так отдал и всё, и живи себе спокойно, точно зная, какова жизнь на самом деле.
От чужих умирающих надежд во рту оставался горьковато-кислый привкус, который не способен был перебить даже острый суп из харчевни Беззубого Надёжи. Или горький кофейный напиток, который Крыс заваривал в старой жестянке.
Он все эти дни держался будто бы в стороне. Только когда флаконы остывали и приходило время складывать их в узкую шкатулу-хранилище, Крыс оживал.
— Смотри, — сказал он первый раз и пожелтевший ноготь упёрся в край. — Каждый сам выбирает принцип. Кто-то по силе, кто-то по выраженности. Кто-то просто по цвету. Переворачиваешь вниз крышкой, а дно прозрачное, и всё хорошо видно.
Флаконы из горного хрусталя цвет усиливали. И сами почти в нём растворялись, поэтому казалось, что в ячейках лежат аккуратные круглые жемчужины.
— Если нужно использовать, то не забудь залить остаток, — напомнил он.
— Да.
— Запаса хватит тебе на пару месяцев.
— А потом?
— Будешь жива — найдёшь, как пополнить.
Прозвучало, мягко говоря, не слишком обнадёживающе. Но Крыс никогда не пытался обнадёживать. Он всегда или говорил правду, или молчал.
Семь дней.
У Каи ушло семь дней, чтобы переработать всё. И то последнюю дюжину бутылок Крыс просто смахнул в корзину, бросив:
— Выдохлись. Нечего попусту силы тратить.
В другой раз она, может, и рискнула бы поспорить, потому что в серой мути болтались живые искры, но сейчас Кае стало всё равно. Пожалуй, будь её воля, она бы и уснула прямо там, за столом.
— Ешь, — Крыс сам закрыл шкатулку и поставил на крышку миску с похлёбкой. — Давай, не кривись. Надо есть.
— А ты? — она посмотрела на него и поразилась тому, как сильно изменилось его лицо.
Узкое.
С пожелтевшей какой-то набрякшей кожей. Складки век и те раздуло и казалось, что они сомкнулись плотно, грозя раздавить глазные яблоки. Шея же сделалась худой. Она торчала из старой кофты, и выпирал острый кадык, натягивая ту же желтоватую с прорезающейся щетиной кожу.
— Мне уже не поможет.
И запах от него исходил острый, резкий. Кисловатый пот и ещё что-то иное, что Кая улавливала у клиентов. Готовность?
Правда, только её.
Ни отчаяния. Ни страха. Ни иных эмоций.
— Ешь уже, — повторил Крыс, обходя её стороной. Он сдвинул табурет, опустился на него, как-то сгорбившись.
А Кая впервые подумала, что понятия не имеет, сколько ему лет.
А ещё, как его зовут.
— Как тебя зовут? — спросила она, зачерпнув вязкое густое варево. От похлебки пахло чесноком и острым перцем, которого, как и чеснока, не жалели. — На самом деле?
— Страх потеряла?
— Ты умираешь, — сказала она и почему-то добавила. — Мне жаль.
— Себя или меня?
Кая задумалась.
— И себя тоже. Придётся уходить.
Потому что это Крыса здесь опасаются. Это его имя и мрачная слава заставляет городские стаи обходить их нору стороной. А его не станет, и что тогда? Вернее, Кая слишком хорошо представляла себе, что будет тогда. И поэтому понимала: оставаться нельзя.
— И куда пойдёшь?
— Не знаю. Думала. Но…
Она проглотила ложку похлёбки. И вторую. Даже перец не способен оказался перебить стойкий дух падали. И очень характерный привкус мяса. Зверь из-за стены? Пускай.
Они тоже съедобны.
— Идей нет?
— Нет, — вынуждена была признать она. — Я надеялась, что ты протянешь ещё пару лет.
— Я тоже, — он усмехнулся. У Крыса не хватало зубов, там, дальше, а те, что остались, были длинны и желты. Они выглядывали из бледных дёсен тонкими кривыми палочками. — Но как есть, так есть. В Трущобах тебе оставаться нельзя.
Кая кивнула. Это очевидно.
— Весёлый дом — не вариант, что бы там не напевала старая потаскуха. Напевала ведь?
Кая пожала плечами. Да, госпожа Весела подходила дважды. И девиц своих подсылала, которые корчили рожи, рассказывая, как хорошо и сытно им живётся.
Сколько они зарабатывают.
И что при желании за пару месяцев можно заработать на переезд, а то и покровителя отыскать. И госпожа Весела поможет. У неё много знакомых, есть даже благородные. А Кая, пусть и тощая, но и на неё любители сыщутся.
Чушь полная.
— Умница, что не послушала.
Не умница. Просто Кая видела других шлюх. Тех, кто приходил к Крысу, пытаясь продать свою боль. Или вот сливал тоску за копейки, предпочитая благословенное безразличие ко всему памяти.
— За стеной, поверь, то же самое,
