Единственная для офицера - Женя Громова
Сын, к моему изумлению, даже не заспорил. Только важно кивнул и начал натягивать куртку.
Я смотрела на это и думала: надо же. Полтора часа с ними — и мой упрямый, недоверчивый мальчишка уже ловит каждое слово этого хмурого великана. Впрочем, чему удивляться. Видимо, тянется к сильным, надёжным мужчинам.
Захар ушёл. Но он не бросил меня одну. Он оставил мне людей.
И где-то там, в темноте, куда не дозвониться, он держал своё слово офицера.
А я буду держать своё.
Ждать.
Глава 47. Сергей Павлович
Глава 47. Сергей Павлович
Я не привык, чтобы мне говорили “нет”.
За шестьдесят два года жизни я построил три завода из ничего.
Я хоронил партнёров и переживал компаньонов, которые думали, что меня можно обойти.
Я знал цену людям и цену слову. И знал, что почти всё на этом свете имеет прайс — просто не все умеют его озвучить.
И напоролся на… собственную дочь.
Сначала она отказалась выходить замуж за Архонтова.
Потом отказалась идти на аборт.
Потом и вовсе сбежала.
А теперь отказывается отдавать мне внука.
И смотрела ещё на меня за тем столом так, будто я — пустое место. Абсолютное неподчинение и неуважение.
А этот… майор недоделанный ей просто позволил решать самой! Не помог, как мы договорились. А я ведь ясно ему всё будущее расписал.
Пусть теперь пеняет на себя!
Вечером, когда Нина наконец легла — наплакавшись, наглотавшись своих капель, — я сделал звонок. Неприятный звонок. И деньги перевёл.
Об этом вспоминать не буду. О короткой беседе с Виктором Андреевичем. О паре обтекаемых фраз, которые между старыми друзьями значат больше, чем любой приказ. “Есть майор Корсаков. Хорошо бы, чтоб служба забрала его надолго. А лучше — навсегда. Дело житейское”.
Ну а с дочерью я уж как-нибудь управлюсь.
Дожму.
Сядем, поговорим по-взрослому. Без её истерик, без этого солдафона за спиной. Она умная девочка, моя Алиса. Упрямая — вся в меня, — но умная. Поймёт. Не может не понять, что я ей добра желаю. И внуку добра.
Подъехал к его дому.
И чего Алиса к нему решила переехать? Могла бы у нас с Ниной жить. Я бы её дом огого отгрохал. Хоромы!
Алиска быстро открыла дверь. Волосы распущены, лицо без косметики — совсем девчонка, какой была в восемнадцать.
Вспомнил, как она малявкой карабкалась мне на колени и говорила “Папа, ещё сказку!”
Но сказок больше не было.
— Пап? — она нахмурилась. Взгляд мгновенно стал колючим. — Ты чего здесь? Ночь на дворе. Что-то случилось?
— Поговорить надо, — сказал я и шагнул через порог, не дожидаясь приглашения. — Данил спит?
— Спит. — Она закрыла дверь, скрестила руки на груди. Как будто от меня своего ребёнка защищала. Моего внука. От меня! От родного деда. — И если ты снова про переезд, пап, то разговора не будет.
— Именно про переезд.
Я прошёл в гостиную, огляделся. Дорого, но пусто. Мужской дом, где не хватает женской руки и детского смеха. Вот куда она моего внука притащила.
— Алиса, давай без эмоций. Как взрослые люди. Ты вспылила за столом — я понимаю, погорячилась. Но ты умная девочка. Ты же понимаешь, что для Данила частная школа, охрана, нормальные условия…
— Пап.
— …свежий воздух, свой двор, дед рядом…
— Пап. — Она смотрела на меня спокойно, и от этого спокойствия мне стало не по себе. — Зачем ты приехал? На самом деле?
Я осёкся.
А правда — зачем? Дожать. Продавить. Сделать по-своему, как я привык всю жизнь.
Но вслух почему-то сказал другое:
— Не хочу тебя терять.
И сам не понял, откуда это вылезло. Но это была правда.
Она долго молчала. Смотрела на меня — тем самым взглядом, которым смотрела Нина, когда я в очередной раз оказывался неправ, но не признавал этого.
— Тебя разве восемь последних лет ничему не научили, пап? — спросила она наконец тихо.
— Алиса, ты не заговаривайся…
— Не перебивай.
Тихо сказала. Но я замолчал.
— Ты тогда решил, что репутация важнее наших отношений. Что беременная и незамужняя — это позор, который надо убрать с глаз подальше. И убрал.
По больному решила резать, доченька.
Тогда, восемь лет назад, дело было не только в репутации. Не в том, что дочь беременна без кольца на пальце. Плевать я хотел на пересуды — я не из тех, кого волнует, что скажут люди.
Дело было в том, ЧЕЙ это ребёнок.
Корсаков. Кровь Корсакова. Внук того самого генерала, который смотрел на меня как на грязь. Который дал мне понять, что я, при всех моих деньгах, для него — никто, безродный выскочка.
И моя дочь — моя Алиса, моя кровь, — понесла от его сынка.
Я тогда обезумел. Мне казалось: если я приму этого ребёнка, я приму и генерала. Пущу его семя в свой род, в свою кровь.
Я не смог.
Я выбрал ненависть к генералу вместо любви к дочери.
И вычеркнул их обоих — и её, и нерождённого внука — потому что не мог смотреть на живое доказательство того, что Корсаковы всё-таки взяли верх. Влезли в мою семью.
Тогда мне казалось, что иначе никак нельзя. И восемь лет я в общем-то и держался на своей принципиальности.
— Пап, если уж прям совсем на чистоту, то я чуть не умерла. Мне есть нечего было, понимаешь?
Она не повышала голос, и каждое слово падало, погребая меня под камнями вины.
— А теперь ты пришёл среди ночи опять меня ломать?
— Я хочу как лучше! — рявкнул я.
— Как лучше — это спросить, чего хочу я. — Она шагнула ко мне. — Хочешь знать, чего я хочу? Я хочу его. Захара. Я люблю его. Любила в восемнадцать и люблю сейчас. Он у меня один, пап. Единственный. За всю жизнь — один-единственный. На всю жизнь один. Ты понимаешь это своей бетонной головой или нет?
Что-то у меня в груди нехорошо шевельнулось.
— Он тебя искать не стал, — упрямо сказал я.
Как и я.
Я тоже не стал ни искать, ни помогать. Осталась моя Алиска одна с сынишком. И ведь вывезла всё. Кровь не водица.
За это я и держался. Это оправдывало всё.
— Его
