Маска отца Димитрия - Лев Самойлович Самойлов
Гречишников спал, когда постучали ранние гости. В воскресные дни Димитрий Семенович вставал поздно. Субботние моления затягивались за полночь и чрезмерно утомляли плоть и дух пресвитера. Да и здоровье его сдало.
Сказались беспокойная жизнь, постоянная тревога — как бы не дознались о его службе в немецкой полиции, заботы, связанные с высоким званием духовного отца и наставника, «говорения» и, наконец, окаянная похоть, толкавшая его, слугу божьего, на рискованные амуры с молодыми сектантками, что являлось недостойным сана и вредным для здоровья.
— Чертовка беспамятная, опять ключ за была! — Спросонья Гречишников никак не находил туфли. Он был уверен, что стучи(Аглая, и не торопился. Босиком подошел к двери, не спросив, кто там, повернул в замке ключ и распахнул дверь.
Солнечный луч погожего зимнего утра ворвался в дом, заиграл в углах, на потолке пустого темного коридора. Гречишников даже зажмурился от яркого света, а когда открыл глаза, «гости» уже оказались в коридоре: старший лейтенант милиции Барсуков, с ним старшина и двое понятых — жильцы соседнего дома.
— Кто такие? По какому делу? — только и мог спросить побледневший Димитрий.
Спустя два часа «гости» уходили вместе с хозяином. Они уносили с собой в качестве вещественного доказательства шесть бутылок с политурой, которые были спрятаны в белье, в углу молельной комнаты.
Перед уходом «святой отец» неожиданно затрясся, упал на колени и, воздев руки, стал выкрикивать непонятные слова. Однако «гости» оказались людьми бывалыми. Они терпеливо дождались конца «небесного разговора», а когда Гречишников малость притомился и сник, старший лейтенант поднялся со стула и скомандовал:
— Пошли!
Спустя две недели районная газета «Свет коммунизма» напечатала большую статью. Примечательна была ее концовка: «...Гречишников не один. Еще во многих уголках нашей страны окопались ловкие обманщики, в корыстных целях, под видом служения богу, дурманящие головы отсталым людям. Нашим районным партийной и комсомольской организациям следует сделать выводы из случившегося, понять, к чему приводит благодушие и пренебрежение к важнейшему участку идеологического фронта — атеистической пропаганде».
Газета доводила до сведения читателей, что в связи с многочисленными просьбами трудящихся дело Гречишникова будет слушаться на выездной сессии суда в Доме культуры поселка Льняной.
ГОРЕ-СТРЕЛОК
Третью роту повели на стрельбище. Было раннее апрельское утро. Весна! О ней напоминали звонкая капель, быстро бегущие ручьи в придорожных канавах, освободившиеся от снега, будто выпрямившиеся и потянувшиеся к солнцу деревья, влажная, но уже подсыхающая земля.
Самсон чувствовал, как теплый воздух наполняет до краев легкие, как солнечные лучи ласкают порозовевшие щеки, забираются под шинель и гимнастерку, видел оживающие после зимы, будто дымящиеся просторы. Все успокаивало, радовало, и только мысль о том, что сейчас придется заниматься непривычным и неугодным богу делом — стрелять из карабина, — омрачала приподнятое, праздничное настроение.
Шагая в строю, Самсон вспоминал, как вчера вечером Горбушин — единственный из всей роты, с кем он стал постепенно сближаться, — обычно занятый множеством комсомольских дел, долго и неторопливо беседовал с ним. Как ни странно, разговор начался с девушек. Оказывается, у Кирилла есть подруга. Она ждет его возвращения и часто пишет ему. Об их переписке знают многие.
— Зачем ты всем рассказываешь? Стыдно, поди? — укорил Самсон.
— Почему? Разве можно стыдиться любви? А я люблю!
— И она ждет тебя?
— Ждет. В каждом письме об этом напоминает.
— Ну, значит, ты удачливый, счастливый... — Корытко тяжело вздохнул.
— А тебя никто не ждет? — поинтересовался Горбушин.
— Нет... Никто.
— Почему?
Откровенность — за откровенность. Самсон рассказал Горбушину о Кате и посетовал, что надеяться ему не на что. Катя горазда насмешничать, попрекать за служение богу, а чувств к нему у нее, конечно, нет никаких. А если бы и были, эту комсомольскую заводилу никогда в секту не затащишь, и веру Христову она не примет.
— У нас строго, — говорил Самсон. — Если полюбил какую, открыться ей нельзя, грешно. Иди к пресвитеру, расскажи ему все, проси разрешения. Верующую пресвитер позовет, поучит уму-разуму, а потом благословит— живите, мол, в браке и блюдите себя и веру божью.
— А если девушка не захочет выходить замуж?
— Она не посмеет перечить. Раз мужчина выбрал, пресвитер благословил — все!
— Нда-а, — удивленно протянул Горбушин. — Порядочки, нечего сказать. Ну, а если ты — верующий, а она — нет? Что тогда?
— В том-то и заковыка. Перво-наперво пресвитер потребует, чтобы верующий постарался наставить эту деваху на наш путь, втянуть в общину.
— А если она и слышать об этом не захочет? Ей, может, нужна живая жизнь, и скажет она тебе: «Выбирай, милый, меня или своего бога».
— Что ж тут выбирать? Община не позволит жениться на неверующей.
Горбушин слегка присвистнул и спросил:
— И ты с этим смиришься? Любовь — побоку, чувства — к черту, лишь бы, как его, пресвитер был доволен?
Корытко промолчал. Где-то в глубине сознания шевельнулся червячок сомнения: правильно ли, что община вмешивается в земную любовь? Если бы, например, Катя полюбила его, Самсона, согласилась выйти за него замуж, как бы он поступил? Нашел бы в себе силы отказаться от Кати только из-за того, что она неверующая?
Беседа молодых солдат была долгой, задушевной, и Корытко с теплым чувством вспоминал о ней. Хотя Кирилл комсомолец, даже в секретари выбран и в бога, конечно, не верит, все же не чурается верующего Корытко, не раз предлагал ему свою помощь в солдатской службе. Что и говорить, хороший парень, вот такого привести бы ко Христу.
Выбрасывая правую ногу, стараясь не выбиться из общего строя, Самсон повторял строки из молитвенного гимна и под эти слова шел, как ходят под звуки марша или под строевую песню, хотя слова, которые он раздельно и четко говорил про себя, были сейчас до смешного неподходящими.
Размышления солдата были прерваны зычной командой: «Запевай!» И через минуту ротный запевала Сергийчук высоким и сильным голосом начал любимую в третьей роте песню:
По долинам и по взгорьям
Шла дивизия вперед...
Подхваченная десятками голосов, песня взлетела над колонной и пошла — бодрая и звонкая — греметь и свистеть, разгоняя тишину и распугивая птиц, щебетавших на деревьях и тонких струнах телеграфных проводов.
Сначала Корытко шагал молча, как бы прислушиваясь к песне со стороны. Но душа баяниста не выдержала: забыв на время божественные дела и думы, он негромко подтянул:;
Шли лихие эскадроны
