Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Трубецкой замер в неудобной позе, чуть пристав со стула. И вместе с ним замерла, как будто ошиблась дверью, влетевшая в кабинет ослепительная волна. Изогнутые ятаганами куски оконного стекла повисли в воздухе. Один из них – самый острый – нацелился прямо в спину Трубецкого. Оранжевый солнечный зайчик, вспыхнувший на его неровной грани, ослепил Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вздрогнул, отвернулся от режущего глаза света, и тут только сообразил, что он, кажется, единственный, кто сохранил способность двигаться в этом внезапно застывшем, потерявшем звук мире. Впрочем, мир был не вполне застывшим: кусок стекла, нацеленный на Трубецкого, как оказалось, не висел в воздухе, а очень медленно, но неуклонно двигался, приближаясь к его спине. Да ведь еще немного и…
Александр Яковлевич хотел было вскочить на ноги, но и ноги его, и руки, и спина сделались очень тяжелыми, почти чугунными… Так что у него получилось не вскочить, а выползти из кресла. Неподъемные ноги не желали отрываться от пола, и Александру Яковлевичу пришлось волочить их, но даже это оказалось неимоверно трудным делом. Самое ужасное заключалось в том, что Александр Яковлевич чувствовал: никак он не поспевает туда, за спину Трубецкого, чтобы отвести проклятый осколок, которому лететь оставалось совсем немного: вот-вот он вопьется в спину живого еще человека, делая его неживым.
Наклонившись вперед, как будто навстречу сильному ветру, Александр Яковлевич медленно двигался к окну, до которого и было-то всего три-четыре шага, пытаясь дотянуться чугунными руками до проклятого осколка. И видел, как у Трубецкого ползут вверх брови, кривятся полные губы и глаза делаются испуганными и несчастными.
Александр Яковлевич с трудом добрался до стола и, поняв, что обойти его недостает ни сил, ни времени, повалился прямо на столешницу, с ужасом представляя, как глубоко вонзается осколок в спину Трубецкого, как в такт судорожно работающему сердцу фонтанчиками выплескивается кровь… До хруста, до боли выворачивая левую руку, Александр Яковлевич потянулся к проклятому осколку, но не достал, хотя оставалось совсем немного. Тогда правой рукой он оттолкнулся от края столешницы – так, что тело повисло в воздухе, – и достал-таки! Но как ни наваливался Александр Яковлевич на горячий осколок, тот продолжал свое страшное движение и уже почти касался спины Трубецкого чуть ниже лопатки и левее позвоночника – там, где сердце. Александру Яковлевичу даже показалось, что он видит, как встали дыбом волоски добротного сюртучного сукна, которое сейчас распорет свирепый стеклянный клюв… Александр Яковлевич всей ладонью уперся в упрямый осколок и с облегчением почувствовал, что тот поддался, чуть-чуть отклонился в сторону.
В то же мгновение в застывший мир вернулись звуки: в ушах Александра Яковлевича один за другим как будто бы начали взрываться огромные мыльные пузыри. И снова все пришло в движение. Трубецкой рухнул на столешницу, сметая на пол стакан, во все стороны полетели осколки, в разбитое окно с улицы ворвались крики. Александр Яковлевич уже не мог бы сказать наверняка, привиделся ли ему застывший мир или все это случилось на самом деле. Ужасно болело левое плечо, но возможно, что он ушиб его при падении на пол. Правда, непонятно, почему он оказался под окном, за спиной Трубецкого, хотя до взрыва – а в том, что это был взрыв, не оставалось никаких сомнений, – Александр Яковлевич сидел в посетительском кресле с другой стороны стола. Впрочем, обо всем этом Александр Яковлевич задумался позже, уже в поезде, везущем его в Петербург.
А тогда, после взрыва, Трубецкой исчез, даже не взглянув на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич немного посидел на полу, приходя в себя. А потом встал, огляделся и вышел из конторы на улицу. Никто ему теперь в этом не препятствовал, да он никого и не встретил на своем пути. Александр Яковлевич был в каком-то странном сомнамбулическом состоянии. Когда-то, впервые посетив анатомический театр в Гейдельберге, он дивился препаратам младенцев, помещенных целиком в банку с формалином. Он тогда долго разглядывал эти диковинные существа. У одного из них припухлые веки были чуть приоткрыты и в щелку проглядывал вполне осмысленный человеческий глаз, смотрящий прямо на Александра Яковлевича. Александр Яковлевич вздрогнул и представил себе, как видится этому младенцу, сидящему в формалине, мир вокруг него.
Сейчас Александру Яковлевичу казалось, что он и сам помещен в банку и отстраненным взглядом через густой формалиновый раствор рассматривает происходящее там, за стеклом. Он даже не почувствовал запаха гари в прихожей присяжного поверенного, не заметил разбитых в щепки парадных дверей, через которые совсем недавно входил в этот дом. Александр Яковлевич попытался было вспомнить какие-то наставления фон Берга, но не смог, и безучастно, будто все это его совсем не касалось, махнул рукой.
На улице перед входом в контору уже собралась возбужденная толпа. Польщенный общим вниманием извозчик в синей поддевке, размахивая руками, рассказывал, бесконечно повторяя слово «значит» и все время сбиваясь на крик.
– Значит, барышня, молоденькая такая. Вот же, ну значит, гимназистка совсем! А тут, значит, баул, видать, тяжеленный у ей. Идет себе. Я, значит, к ней, дескать, барышня, дозвольте помочь. А она как зыркнет на меня! А глаза-то, значит, в разные стороны! Я, значит, так и сел. А тут как раз пролетка. Ну и, значит, ка-ак швыранет она бонбу… Это в бауле-то, значит, бонба была! Слава те Господи, вроде, не убило никого! Вот, значит, только лошадка моя сильно испужалась. А куда она потом подевалась, барышня эта, этого, значит, сказать не могу, больно страшно стало, когда бабахнуло. Лошадка-то убежала, а я, значит, прям наземь упал.
Толпа прибывала на глазах и волновалась все сильнее. Извозчика дергали за рукав, требуя объяснений. Тот закатывал глаза и крестился на все стороны. Ему уже перестала нравиться взятая на себя роль очевидца; он дернулся было, чтобы уйти, но неожиданно подскочивший плотный господин в новомодном котелке крепко ухватил его за руку. Толпа взревела: «Полиция!» Но ни полиции, ни городовых в толпе отчего-то видно не было. Зато из задних рядов протиснулись вперед какие-то мо́лодцы в картузах, извозчика толкнули в спину, а один из них, коротко размахнувшись, ударил его кулаком в лицо.
– Да за что же меня-то?! – широко разевая окровавленный рот, обиженно взревел извозчик. – Девку, вон, барышню-то ловите! Которая с глазами. Она, значит, ту бонбу бросила!
Грязным пальцем он указывал куда-то поверх голов окруживших его людей. В толпе тут же возникли воронки. Искали барышню-бомбистку. Кто-то крикнул: «Вот, глядите, поймали!» – и мо́лодцы в картузах бросились на крик. Толпа раздалась и вытолкнула вперед побледневшую до
