Хейзел говорит «нет» - Джессика Бергер Гросс
– И как тебе первый день в школе? – спросил директор. – Нормально устроилась?
– Вроде бы да. Это же только начало.
– Я хотел узнать, как у тебя дела. Все же такие перемены.
И да, и нет, подумала Хейзел. Школа есть школа.
Она винила маму за этот переезд. Перебраться в Мэн было вроде как маминой идеей. Хотя ситуация в целом была несколько шире. Дело в том, что родители решили сменить место жительства в основном ради дочери. Ее отцу, профессору, предложили работу в колледже, причем к должности прилагались до смешного обширные, просто невероятные выплаты и льготы для членов преподавательских семей. И деньги эти могли в корне все изменить: Хейзел избежала бы необходимости учиться в большом государственном университете, теряясь в анфиладе лекционных залов, зато могла бы поступить в более бережный в академическом смысле колледж свободных искусств по своему выбору.
– Я так понимаю, ты к другому привыкла, – продолжил директор.
– Я всю жизнь ходила в государственную школу, – ответила Хейзел. – Мне все нравится. Я за социализм, – добавила она для полноты картины.
– Да ну? – отозвался он.
Она поклялась себе больше не говорить ничего провокационного.
* * *
Примерно в середине августа Хейзел поинтересовалась у директора, есть ли в школе свой литературный журнал. Он ответил, что нет, и вместе они решили, что стоит его учредить. Таким образом она могла бы: а) завести друзей-единомышленников (если таковые вообще имеются в Ривербурге); и б) обеспечить себе приличное реноме для колледжа. Пока бассейн не закрылся на каникулы, директор успел еще пару раз обсудить с Хейзел нюансы в отношении журнала, подлавливая ее то при заходе или выходе из воды, то когда она читала или откладывала книгу. Правда, она не была уверена, воплотится ли в жизнь хоть что-то из намеченного. Некоторые взрослые умеют только языком чесать.
Тем летом он разговаривал с ней так, будто в кои-то веки, на удивление, встретил подростка, интересующегося чем-то, кроме своего телефона. Как будто книги читают только гении. Теперь же, в официальных стенах его кабинета, Хейзел вдруг подумала, что в бассейне директор уделял ей, возможно, несколько больше внимания, чем стоило бы. Наверняка же дети в Мэне тоже читают книги.
Тут директор встал из-за стола, обошел его и уселся на столешницу.
– Можешь звать меня просто Ричард, если хочешь.
В бассейне она вообще никак его не называла.
А вот это уже было странновато. Или нет? Вне школы она обращалась ко взрослым по имени. К друзьям родителей, по крайней мере. А чем отличается директор Уайт? Может, в старшей школе Ривербурга все не настолько консервативно, как ей казалось.
Он сложил ладони и направился к двери. Аккуратно ее закрыл. Послышался металлический щелчок замка.
– Так вот, мы очень рады, что ты к нам попала. Нам повезло. Я смотрел твой табель. Хотя в этом и не было необходимости. Я и так все сразу по тебе понял. Особенно пока мы летом общались.
Хейзел скрестила ноги и сложила руки на груди.
– Тем более я видел, какие книги ты читаешь и какое мнение о них высказываешь. У тебя уровень студентки колледжа. Плюс ты же из Нью-Йорка. А это высокая планка. Я-то знаю. Я сам вырос на Лонг-Айленде.
– Спасибо? – промямлила Хейзел, немедленно устыдившись собственной вопросительной интонации. – Моя мама оттуда.
– Правда? Ты не говорила. Надо же, какое совпадение. Дай угадаю: с Северного берега?
– С Южного, – ответила Хейзел.
– И я тоже, – сказал директор. – Наших тут немного. Я имею в виду, выходцев из Нью-Йорка. На побережье хватает, а здесь – нет. Скажи мне вот что, Хейзел. Все хочу тебя спросить. Куда ты собираешься поступать?
Ну ладно, подумала Хейзел. Перейдем к делу. Вроде все логично. Он хочет обсудить поступление. Она вспомнила, как еще во втором классе учитель объяснял ей разницу в написании слов «эффектный» и «эффективный». «Эффективный – это тот, который показывает высокий результат», – говорила та.
– Э… в какой-нибудь колледж свободных искусств. Может, в Вассар. Уэслианский, Оберлин. Или в Бард. Беннигтон. Или в Университет Айовы.
– Вассар, да? Неплохо. Ты знаешь, наши выпускники редко попадают в такие заведения. Многие поступают в Мэнский универ или в местный колледж. А некоторые сразу идут работать. – Он серьезно посмотрел на Хейзел. – Но тебе об этом можно не беспокоиться. Я уже понял, кто ты. Да ты и сама должна знать. Ты звезда.
Хейзел покачала головой. Никакая она не звезда. В старых районах Бруклина таких девчонок вроде нее, хорошисток и отличниц, был вагон и маленькая тележка. Она в началке училась с детьми, которых теперь по телеку показывают.
Так что нет, ничего особенного в Хейзел не было.
– Ты, возможно, удивишься, но ежегодно пара-тройка наших выпускников поступают в Лигу Плюща[4].
Хейзел не удивилась. Ни капельки. Она уже успела все разузнать.
Именно по этой причине она и согласилась на переезд. Приемные комиссии считали Мэн «малонаселенным штатом». Согласно стопке буклетов из разных вузов, лежащей у кровати Хейзел, а также результатам упорных ночных интернет-поисков, ее шансы попасть в вышеупомянутый колледж свободных искусств возрастали примерно на тысячу процентов, если подавать заявку не из Бруклина, а из Мэна. Колледжи хотели «географического разнообразия». Это означало, что хорошистка из Ривербурга могла бы конкурировать с отличником из ее прежней школы. Конечно, никто ничего не гарантирует, и Хейзел это понимала, – но еще она понимала, что ей предоставился наилучший шанс.
Она прошерстила местные газеты за последние пару десятков лет, прочитала, в какие колледжи поступали десять лучших выпускников Ривербургской школы. Результат впечатлял. Правда, было странновато осознавать, что для поступления в более крутой колледж надо закончить менее крутую школу. Хотя, если задуматься, – может, это и есть справедливость? В любом случае, когда речь шла о выборе города, в котором предстояло доучиться, сентиментальность была неуместна. Конечно, Хейзел будет скучать по друзьям и жизни в большом городе. Куда она денется. Но это не так уж важно, напоминала она себе. Она справится. Во всем мире кто-нибудь да страдает. Уж год она потерпит. Важно только ее будущее.
Дело в том, что Хейзел мечтала стать писательницей. Она хотела писать романы или работать в сценарной группе, или сотрудничать с каким-нибудь журналом, или вести в газете колонку об искусстве. Она была книжным червем, лингвофриком. Книги – тексты – были для нее всем на свете. Половину своей жизни она переживала о героях любимых романов (и кино) сильнее, чем о людях в реальном мире.
Эти ее намерения выглядели нереалистично, стереотипно, и потому она их стеснялась
