Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш
Ноги сами выводят меня к собору. Я хорошо его помню: таких соборов я вообще мало бы собрал на своей памяти – всегда идеально белый, с несколькими золотыми куполами и лазурной синевой крыши. Удивительно, как он всё ещё остался здесь. Практически целый.
Мысленно я снова возвращаюсь в свой сон.
Земля под ногами твёрдая, я уверенно, насколько могу, иду вперёд. Левую ногу пронзает током, я чувствую, как она деревенеет. Поддерживая её одной рукой, я иду, как ожившая гипсовая статуя.
Двор собора заполнен людьми. Здесь уже успели организовать полевую кухню, люди толпятся, неуверенно прося еды. Солдаты передают им пластиковые тарелки, наполненные пышущим жаром питательным, но не особенно аппетитно выглядящим блюдом. Лица у людей изукрашены усталостью. Кто-то, силясь выдавить из себя радость, заливисто смеётся, везде льются разговоры. Обо всём и ни о чём. В воздухе витают невесёлые воспоминания прошедших месяцев.
Эра радости и празднеств ещё не пришла, она только махала рукой откуда-то из-за горизонта. Впереди ещё долгие месяцы строек, восстановлений, а вместе с ними и долгие месяцы похорон и поминов. На душе даже немного печально, что я не смогу этого застать. Я вырос в этом городе и счастливо жил, пока мне не пришлось его покинуть, а теперь, уже в угасающем закате своей жизни, я встречаю его именно таким. Со сдёрнутой с одутловатого тела коростой, с печальными и уставшими глазами, в которых где-то в глубине поблёскивает огонёчек будущих радостей. Хорошее дело, ничего не скажешь. Внутри себя я знаю, что всё будет хорошо. Почему-то знаю. Наверное, потому, что не может всегда быть плохо. Мой город успел настрадаться за то время, что меня в нём не было.
За мной хвостом увязывается собака, она лает мне вслед, как будто узнавая. Я подаю ей руку и чувствую, как она облизывает мою ладонь. Ноги тяжелеют, увязая глубже в земле. Моё стоячее сердце как будто на секунду запускается. Меня кто-то дёргает за плечо.
– Саша, твою мать, ты куда убежал?! – рычит на меня Серёжа. У него красное лицо, перепачканное высохшими слезами. – Да нельзя ж так, убегать всё время, блядь! Артём!.. Там Артём! – он пытается выдавить из себя что-то связное, возможно, обвинить меня в чём-то.
– Артём сказал, что всё хорошо, – неумело оправдываюсь я. Артём, и правда, успел мне что-то сказать после того, как исчез, но это был короткий крикливый отзвук. Не отзвук разочарования или грусти, нет. Мне показалось, что это был первый раз, когда он чувствовал себя спокойно.
– Ты… Ты чего, его слышал? – Дима переспрашивает в лёгком неверии. Хотя, казалось бы, уж кому-кому, а ему бы стоило поверить мне в первую очередь.
– Слышал, наверное… Совсем коротко он мне что-то сказал, а потом замолчал.
– Замолчал? – и тут что-то в моей голове стало на свои места. Пока что все, кто говорил со мной с того света, по крайней мере те, кого я слышал отчётливее всего, по какой-то причине не могли найти себе места. Как будто здесь, на этом свете, у них остались какие-то незаконченные дела. Как, собственно, и у меня.
– Замолчал, да. Если замолчал – значит, всё хорошо.
– Ты как, нашёл? – взволнованно спрашивает меня Серёжа. После этого громко шмыгает и вытирает нос рукой.
Я оглядываюсь по сторонам. Слишком много людей, слишком густые толпы, чтобы можно было увидеть даже хорошо знакомое лицо. Слишком громкий гул, чтобы что-то услышать. На той стороне совсем никто не хочет затихать.
– Андрюша!
Гул разрезает полуплачущий голос. Я его очень хорошо знаю. Все остальные звуки затихают.
– Андрюша, сынок!
Боковым зрением я вижу, что ко мне со всех ног бежит женщина, за ней еле поспевает сопровождающий её мужчина. У мужчины серое лицо, запачканное въевшейся пылью, нестриженная борода. Прямоугольные очки перемотаны пластырем на переносице. У женщины на ветру развевается чёрный шёлковый платок, обмотанный вокруг головы. Лицо её подёрнуто сеточкой морщин, которые толпятся в уголках глаз и губ. Кожа вокруг глаз потемнела от недостатка сна.
– Андрюшенька, что же ты!.. Как тебя занесло? Мы с папой так скучали, – женщина обнимает меня и начинает плакать. Слёзы пропитывают зелёную ткань куртки в районе плеча.
Свет выключается. Я понимаю, что больше не ощущаю своего тела, его больше нет, или в нём больше нет моего сознания. Не хочу показаться мрачным, но, пожалуй, не хочу, чтобы сознание возвращалось обратно в тело. Самоощущение гласа, вопиющего в безвременной и безмерной пустоте, теперь мне нравится немного больше. Жаль только, что с родителями так и не смог по-человечески поговорить. В конце концов, вот моё путешествие и подошло к концу.
глава xxviii
Кхем-кхем. Немного театрально мне придётся начать, но раз уж у меня появилось немного свободного времени, то его можно потратить на то, чтобы рассказать вам, как я дошёл до смерти такой. Вот и всё, в последний путь. Моё дело сделано. Друзья часто упрекают меня в излишней театральности или наигранности, здесь, пожалуй, тоже не буду отступаться от своих принципов. Пока я всё это вам рассказываю, представьте, что фоном играет Шопен, девятый ноктюрн в си-бемоль миноре.
Меня зовут Андрей Александрович Шарапов, девяносто седьмого года рождения. Не удивляйтесь слишком сильно тому, что в свидетельстве о рождении вы увидите имя, отличное от того, которым вы привыкли меня называть. Родился я на седьмой год независимости в усреднённо-небольшом городе Мариуполе. Не то чтобы я это помнил, так мне рассказывали. Раньше было как-то принято считать, что человек вырастает из всего того, что его окружает. Родился я, пожалуй, в достаточно обычной семье, в последние тёплые дни августа. Это сейчас за ним ещё будет следовать знойное бабье лето длиной в два месяца, а тогда лето кончалось в августе и за ним, как и положено, следовала осень. Время нынче немного вывихнуло сустав, осень скомкалась в полтора месяца расторопной длины.
Первое воспоминание приходит из ниоткуда. Нельзя сказать, что человек как-то специально выбирает момент, в который начинается его сознательная жизнь. Это как будто щелчок, переключение из бессознательного существования в момент, когда мозг начинает работать хотя бы на несколько процентов своей полноценной мощности и стартует запись. В первом воспоминании я сижу в натопленном ДК, укутанный в несколько слоёв одежды. Со мной бабушка, она по-матерински заботливо натягивает поверх великоватого, да и не по сезону прохладного синтетического кроссовка валенок. Да-да, валенок, не смейтесь. Зимы раньше были зубастее нынешних. Когда ногу обхватывает валенок, я вскакиваю с тумбы и выбегаю на улицу. Кусачий мороз щиплет лицо, по
