Мой друг скорее жив - Михаил Кайдаш
Серёжа, несмотря на всю свою физическую мощь, не нашёл в себе сил объясняться с родителями Шарапы. Он молча отошёл на несколько шагов и наблюдал, как Дима пытается подобрать единственно подходящие сейчас слова. Плечи Серёжи всё ещё кисло саднило после недавних упражнений с лопатой. Разум погрузился в непроглядный туман, в котором витали события последних нескольких часов. Когда он вспомнил, как в секунду исчез Артём, горло как будто онемело. Непроизвольно вырвался клокочущий звук.
Судьба рано лишила меня каких-либо шансов удариться в авантюризм и расхлябанное геройство. Когда мне стукнуло семь, врачи поставили неутешительный, но в чём-то обнадёживающий диагноз – малопроявляющийся порок сердца. Мне тогда сказали (не мне, вернее, а маме), что меня стоило бы защитить от всяческих невзгод и препон на жизненном пути, сердце у меня, мол, как у колибри, может разорваться от малейшего напряжения. Мама долго плакала. Папа почему-то успокоился. Наверное, потому, что мама до этого всегда говорила, что я пошёл в деда лицом и характером. Авантюрная жилка нашей семьи – именно у деда.
Мало кто, в общем-то, знал, чем он занимался. Отец как-то не хотел об этом распространяться. Дед послушно следовал его примеру, но в его словах иногда проскакивало что-то, что не совсем совпадало с тем, как мне его следовало воспринимать. Я всегда думал, что дедушка – путешественник.
Доля правды в этом была, он действительно объездил почти половину планеты. Я всё ещё помню его рассказы про высоченные пустынные ступени, как будто высеченные их каменной породы великанами, про золотые травы миомбо и про то, как туман накрывает землю в засушливый период мачимбо.
Он рассказывал мне про гордую птицу марабу, с роскошным чёрным оперением и нежно-розовым зобом, спускающимся к животу; как он по утрам просыпался от пения этих марабу, похожего на крик.
Ещё он видел бесконечно высокие, тянущиеся к небу лесистые скалы где-то в Азии, с громадными камнями, как будто торчащими из поверхности рек.
Он помнил жару Герата и тяжёлые тушки вертолётов, рассекающих небо в провинции Саманган.
Мне всегда хотелось посмотреть мир так же, как получилось у дедушки. Меня не пугало, что в Самангане дед оставил ногу и три пальца на левой руке. Для своих лет он ужасно ловко управлялся с этим монструозным механизмом, прицепленным ниже левого колена.
– Ты… как, с лопатой сможешь разобраться? Вдвоём всё равно быстрее справимся, – обратился Дима. Серёжа сглотнул слюну и отрывисто кивнул. Из ниоткуда нашлись две лопаты.
– Вы знаете, где здесь… Ну, можно вообще? – обратился он к родителям.
– Да, – махнул рукой отец, – теперь уже везде. Мать легко отпустила ему подзатыльник.
– Я тебе дам – везде, – она повернулась к ребятам, – с кладбищами сейчас, и правда, тяжело. Там если только, – указала она пальцем на комплекс многоэтажек невдалеке.
Серёжа вопросительно повернулся на Диму: дотянем? Дотянем, конечно.
Мама всегда жутко переживала за меня, никуда не хотела отпускать. Единственной отдушиной стали книги. Дедушка, конечно, тоже сыграл свою роль – своим неиссякаемым оптимизмом и тягой к новому он умудрился заразить даже маму, которая, строго говоря, никакого родства с нашей семьёй не имела. Дед говорил на нескольких языках, какие-то из них лились кроткой музыкой, какие-то – шипели и гремели, другие по-песчаному, по-змеиному шелестели. Оттуда оно всё и пошло. Друзей у меня особо не было, да и здоровье часто подводило, так что я подолгу просиживал дома в самые весёлые летние периоды.
Не уверен, что мы все родом из детства, потому как моё детство даже мне самому мало запомнилось. Слишком уж там мало чего-то интересного. Более-менее стабилизироваться мне удалось только к юности. По настоянию папы я пошёл на бокс, по настоянию мамы – в художественный кружок. Эта удивительная комбинация загадочным образом позволила мне хоть как-то закалить беззащитное тело, не оставляя ни одной прорехи, открывающей доступ к моей душе.
Родители молчаливой процессией следовали за ребятами. Шарапу взяли за руки-ноги и понесли туда, куда указала мать. Расстояние вроде небольшое – метров двести, не больше. Но Шарапа оказался удивительно тяжёлым.
Мне было семнадцать, когда умер дедушка. Где-то в это же время рухнула страна, в которой я родился. Позже я начал связывать эти два события между собой. Полагаю, что дедушка тяжелее всех перенёс это событие. Не могу сказать, что в том возрасте меня хоть как-то беспокоило происходящее. Годом ранее я сдал выпускные экзамены, один год было решено переждать, не поступать. Армия мне с моим сердцем не грозила, я нашёл подработку в библиотеке. Не самое интересное занятие, но в наше время у него есть один плюс – это работа почти абсолютного одиночества. Посетителей у нашей районной библиотеки было немного, так что львиную долю времени занимало чтение. Досталось же мне такое раздолье!
Именно в том году в нашем городе начали стрелять. Отец стал куда-то пропадать по вечерам, потом его исчезновения растягивались на целые дни. Это длилось недолго, но достаточно, чтобы прибавить в тёмных волосах мамы седины. Тёмные круги под глазами у неё начинали раздуваться, скрывая за собой прежний блеск карих глаз. Через три месяца пришёл папин друг и сказал, что отца задержали. Где его держат – неизвестно. Когда отпустят и отпустят ли – тоже. Мама спрятала лицо в руках и заплакала. Сказала, что мне нужно уезжать.
Уезжать в глубь уже успевшей стать нам всем чуждой страны было маловероятно – мама моя была из небольшого железнодорожного местечка под Донецком, отец с дедом приехали откуда-то из угольного бассейна Ростовской области. На Украине родственников у нас отродясь не водилось, если не считать маминого племянника, давным-давно уехавшего в Одессу и напрочь оборвавшего с нами связь за пару месяцев до того. Помнится, я даже в интернете его видел – закутанного с ног до головы в чёрное, с горящей бутылкой в руках. Сначала узнал по глазам, потом прочитал майское интервью с ним. На другой фотографии он с радостно поднятыми бровями держал в руках красно-чёрный флаг.
Небо сипело. Первые шаги давались легко, пока ещё в лёгких и мышцах оставался какой-то заряд сил, но уже через несколько метров Дима захрипел, тут же сдержанной силой захлопнул рот, чтобы никого не смущать своей слабостью. Со
