На плоскогорье. Сборник - Андреа Дзандзотто
Все повернулись к окнам, за которыми виднелись горные цепи с темными, скупыми, стертыми очертаниями. А в небе светили звезды — чудесная толпа, ожидавшая чего-то с трепетом и волнением.
Я был бабочкой (1953)
Порой я вижу себя ребенком, помню, с каким удовольствием слушали мои речи, в которых было не по годам много тонкости и блеска, почти небесной — да простится мне это определение — мудрости. Сегодня, беседуя со мной, трудно представить, каким я был до десятого года жизни; у знакомого вам человека — с ленивыми мозгами, склонного впадать в оцепенение и забвение, одержимого навязчивым идеями — мало общего с тем, чьи сообразительность и память напоминали резвого кузнечика, с тем, кто постоянно удивлял близких и далеких знакомых своими выходками, особенно невероятными перечнями дат и имен, почерпнутыми из литературы, истории, географии. Сегодня, когда среди одревесневших тканей мозга нет-нет да и возродится острый металл былого ума, я вновь испытываю пьянящую насмешливую эйфорию, дарящую ощущение всемогущества, — однако это случается так редко, что, честно говоря, можно без опасения согрешить и показаться нескромным, рассказывая о своем тогдашнем «я» и даже превознося его, — увы, меня это уже не касается.
Ко мне проявляла интерес и благосклонность, покровительствовала мне одна дама, вдова университетского преподавателя, синьора Вайзен. Она была небогата и проживала в небольшой квартирке, комнаты которой не отвечали ее внушительным размерам. Женщина образованная и добрая, она тем не менее любила украшать себя и одеваться подчеркнуто элегантно, не выходила на улицу без вуали, трости и бус и, как я позже узнал, без спрятанных под одеждой разнообразных накладок — по замыслу покойного супруга, они должны были, подчеркивал аппетитные формы, сделать их еще прелестнее и соблазнительнее.
Ради священной для нее памяти о муже синьора Вайзен продолжала одеваться так, и когда овдовела, полагая, что рождает в сердцах любующихся ею зависть к супругу, который наслаждался ее изяществом и красотой; на самом деле, как сказали бы злые языки, фигура ее все больше напоминала малолитражку.
Меня часто приглашали к синьоре Вайзен на обед, за столом сидели и другие дети, которым я должен был служить примером. Хозяйка подавала вкусные угощения — я обращал на это внимание, поскольку из-за родительской нищеты возможность вкусно поесть выпадала нечасто; еще и поэтому я охотно принимал приглашение, которое, впрочем, считалось весьма почетным. Я не раз слышал, как отец в остерии якобы случайно проговаривался, что я желанный гость в доме у некой Вайзен, при этом он поглаживал меня с довольным видом.
Во время обеда синьора задавала мне самые разные вопросы и, получив уверенные и точные ответы, требовала, чтобы все выразили одобрение и уважение, хотя до откровенной, льстивой похвалы доходило редко. До сих пор вспоминаю с благодарностью, как она передавала мне кушанья, справляясь о ширине какого-нибудь пролива или глубине какого-нибудь океана или прося рассказать занятную историю из жизни великих людей. Перед этим синьора нередко обращалась с тем же к нашим сотрапезникам (чуть старше меня), зная наверняка, что те не сумеют ответить, — она проделывала это с любовью, словно художник, пишущий темный фон, призванный подчеркнуть мое сияние. Она видела во мне отражение мужа, когда тот был мальчиком, — в те годы она не была с ним знакома, но охотно рисовала его в воображении. Возможно, синьора мечтала и из меня сделать преподавателя, представляла, как я редактирую научные издания книг и дополняю библиографии; кто мог предвидеть в те дни, что моему уму предначертана жалкая судьба?
Синьора прилежно занималась духовным развитием своей служанки и часто повторяла, что она «не придирается к мелочам, стремится питать ум Розы не ненужной грамматикой, а полезными, живыми знаниями». Не раз я был свидетелем того, как, обнаружив, что ее давно не молодая комнатная девушка чего-то не знает, хозяйка гонялась (если подобное слово уместно для обозначения подобной скорости) за ней по квартире, грозя зонтиком или тростью. Я одобрял намерения синьоры и, пусть и без особого энтузиазма, иногда присоединялся к попыткам спасти эту простую душу. К примеру, Роза не знала, кто такой профессор Пиккар[9].
— Ты не знаешь Пиккара! Хотя радио не умолкает весь день! Хотя хозяйка столько о нем рассказывала!
Роза рассерженно бурчала:
— Да помню я, помню. Он выдающийся человек.
— Ладно, ладно… Никто не требует от тебя знать устройство стратосферы, но я не моту понять, неужели тебя совсем ничего не интересует, раз ты забыла Пиккара? Впрочем… ты ведь и речи вождя слушаешь невнимательно, я все вижу. С тобой я давно ничему не удивляюсь.
Когда синьора укоряла кого-нибудь за прохладное отношение к главе государства, это означало, что ее возмущение достигло предела: «Ну же, Леонцио! Иди за ней и объясни, кто такой Пиккар, что он сделал хорошего». Я, как ни в чем не бывало, обыкновенно слегка опьяненный теснившимися у меня в голове мыслями и датами, отыскивал Розу, которая уходила мыть посуду, и без стеснения выкладывал ей все о Пиккаре и о стратосфере. Роза не перебивала, лишь ненадолго останавливалась хлебнуть вина «Клинтон» из бутыли, которую держала в ящике, вдали от хозяйских глаз. Мой голос, как мне казалось, звучал приятно и ласково, обширные познания, которые трудно было пережевать, моими стараниями превращались в тающий во рту сахарок; Роза тем временем вытирала руки, поправляла обрамлявшие багровую физиономию седые пряди и пила вино, я же наслаждался собственными познаниями и не переживал, что рассеиваю их в пустоте, будто цветок, пыльца которого разлетается по воздуху.
Синьора же бесконечно почитала вождя и все не могла нарадоваться, что купила радиоприемник (в то время большую редкость); теперь она, не выходя из дома, внимала двум нашим выдающимся гениям — Маркони и Дуче. «Это чудесное устройство, изобретенное нашим народом, позволяет ощутить присутствие лучшего из нас». Радио, разумеется, не скупилось на новости о вожде — чем он занимается, а чем нет, расхваливало его дальновидность и гибкость: сегодня он огородник, завтра — шахтер, послезавтра — кочегар, словом, новый Протей, воплощение своей страны, каждый день принимающий новый облик, чтобы узнать во всем разнообразии жизнь своего народа.
«Так и есть, так и есть, — повторяла синьора, — он Протей, ты верно сказал, малыш».
Когда же по
