Время сурка - Владимир Яковлевич Гржонко
Изнуряющая Александра Яковлевича тошнота удивительным образом прекратилась. А головокружение осталось. Только теперь оно стало совсем другим, легким и волнительным, как от бокала шампанского вина. Александр Яковлевич не смог бы объяснить, почему именно эта молодая женщина сразу же вызвала в нем не только жгучий интерес, но и не менее сильное желание встать на ее защиту. Хотя ни в какой защите она, кажется, не нуждалась.
Вспомнив фон Берга, он подумал, что, если верить барону, то первым его побуждением было уйти в каюту и постараться выкинуть понравившуюся женщину из головы, вторым – подойти и представиться. А вот Третий путь…
Пока Александр Яковлевич сжимал горячими ладонями холодный поручень, мучительно пытаясь сообразить, что же делать, искомый путь нашел его сам. Женщина оторвала взгляд от пустынного горизонта и, придерживая тонкой рукой шляпку, направилась к Александру Яковлевичу. Когда она подошла совсем близко, он увидел, что не прикрытые вуалью полные губы мягко улыбаются, а из-под вуали смотрят огромные голубые глаза. Заглянув в эти глаза, Александр Яковлевич задохнулся от неожиданно разлившейся в груди нежности, как будто встретил давно потерянную, но бесконечно родную душу: оба прекрасных, наполненных, как говорили поэты, влажной глубиной глаза были – точь-в-точь как у него – разведены к вискам!
Кажется, на женщину их сходство произвело не менее сильное впечатление. Она трогательно склонила голову и, приподняв вуаль, рассмеялась весело и по-дружески. Несмотря на кажущуюся хрупкость фигурки, голос у нее был чарующе низким и бесконечно женственным.
Александр Яковлевич не помнил, как они оказались на жесткой скамье отделения второго класса. Он влюбился столь стремительно, что совершенно позабыл и наставления фон Берга, и зачем он возвращается в Россию, да и вообще обо всем на свете. Что самое поразительное, любовь его, казалось, была взаимной. Александр Яковлевич чувствовал это, когда Ася дотрагивалась до его ладони своими пальчиками.
Да, он уже называл ее Асей. Про себя, конечно. А вслух звал Анастасией Филипповной. Хотя по документам звали ее Анджоли Де Лос Сантос. История, рассказанная Асей о своей жизни, глубоко тронула Александра Яковлевича и, хотя была в высшей степени удивительной, показалась ему не более невероятной, чем коротенькая история их любви.
Совсем маленькой девочкой Анастасия Филипповна, в ту давнюю пору еще Пороховщикова, жила с матерью, вдовой мелкого земского чиновника, в крохотном городишке в Бессарабии. Выросшему в столичном Санкт-Петербурге Александру Яковлевичу трудно было себе представить простые нравы и тишайший уклад жизни, царившие в дальнем захолустье на окраине империи. Но, поскольку речь шла об Асе, место, где она родилась и росла, казалось ему удивительным.
Однажды поздней весной, когда Асе шел четырнадцатый год, к ним в городок приехали цыгане. Услышав о расположившемся неподалеку, прямо за околицей, таборе, маменька строго-настрого запретила Асе выходить из дома. Всем известно, что цыгане крадут детей, особенно девочек ее возраста. И уж тем более с некоторыми м-м… изъянами. Таких детей они потом показывают на ярмарках за деньги, как диковинных животных. Цыгане и раньше часто появлялись в их городке, но тогда Ася была еще маленькой и боязливо жалась к маменьке, когда к их забору группкой подходили крикливые женщины в пестрых нарядах с детишками на руках.
Но теперь – совсем другое дело! Ася уже успела прочесть пушкинских «Цыган». Ни маменька, ни покойный папенька читать не любили, поэтому трудно сказать, откуда в доме взялась потрепанная книжка – альманах «Полярная звезда» чуть ли не полувековой давности. Ася не без трепета читала, как «цыганы шумною толпой по Бессарабии кочуют». Значит, именно здесь, прямо в степи за их скучным городком, происходили описанные Пушкиным удивительные события!
И совсем не были цыгане ни ужасными, ни опасными. А наоборот, были добрыми. Ася хорошо представляла себе «лай собак да коней ржанье», звуки табора, ночные запахи степи. В общем, она положила для себя непременно повидать цыган. Сделать это можно было только поздней ночью, когда маменька и их кухарка Матрена крепко заснут. Но так получалось даже интересней. Она вообразила себя молоденькой цыганкой, гуляющей под луною среди степных просторов. И юношу, следующего за ней, тоже представила. Совсем как у Пушкина.
– Наверное, – нежно проговорила Ася, глядя на Александра Яковлевича так, что он был заранее со всем согласен, – мне не следовало совершать столь легкомысленных поступков. Тем более вопреки воле маменьки…
Надо сказать, что маменька рассчитывала через несколько лет отдать ее замуж за сына богатого мясника. Сын этот был горбат и потому, по мнению маменьки, Ася могла составить ему прекрасную партию. Но Асе не хотелось замуж, тем более за горбуна-мясника…
Возможность отправиться в табор представилась Асе только через несколько дней. Ася дождалась, когда в доме все утихнет, накинула поверх легкого домашнего платьица старую накидку, растворила окно и задумалась, глядя на свои славные недавно купленные маменькой козловые башмачки. Ей показалось, что идти в них к бедным цыганам будет неловко: слишком уж эти башмачки новые и богатые. Поэтому Ася сняла с ног чулочки и решила отправиться к цыганам босиком. Ходить без башмачков оказалось ужасно неудобно и даже больно. Ася поняла это сразу, сделав несколько шагов по палисаднику. И удивилась: как же ходят безо всякой обувки и их кухарка Марфа, и все окрестные бедняки? На земле оказалось множество мелких камешков, веток и всякой колючей гадости, которой она раньше никогда не замечала. Но Ася отправилась дальше, стараясь не наступить в темноте на что-нибудь острое. Делать нечего, ведь иначе не почувствуешь себя настоящей цыганкой.
К счастью, до табора было рукой подать. Оказавшись за околицей, Ася почувствовала, что идти по степной пыли значительно приятней – и восприняла это как добрый знак. Она пошла быстрее и совсем уж скоро добралась до крытой парусиной кибитки, рядом с которой стояла распряженная лошадь. За кибиткой горел костерок, у которого сидели двое цыган. Вдруг что-то горячее и скользкое коснулось Асиной босой ноги. Подумав, что это змея, она чуть было не вскрикнула, но тут же увидела, что никакой змеи нет, а к ней ластится незаметно подобравшаяся маленькая лохматая собачка. Она погладила псину по жесткой, в колтунах шерсти – и вдруг подумала, что пришла к цыганам незваной. Пожалуй, с ее стороны было невежливо явиться вот так, без приглашения.
Сопровождаемая собакой, Ася сделала еще несколько шагов и замерла в нерешительности. От сидевших у костра цыган ее скрывала кибитка, и, наверное, было еще не поздно уйти восвояси…
– Наверное… – повторила Ася, склонив голову, но Александр Яковлевич успел заметить блеснувшую в уголке глаза слезу, – я была рождена не для тихой провинциальной жизни, а для приключений…
