Вы чьё, старичьё? - Борис Львович Васильев
С почты мы бежим к больнице. В окнах – свет, на скамейке у входа – Щелкунчик и Костя.
– Порядок!..
Я ломлюсь в дверь, но меня не пускает сердитая пожилая сестра. Рвусь, и на шум появляется доктор:
– Утром приходите.
– Вы только скажите: плохо, да?
– Утром! Не раньше десяти! Все!
Я возвращаюсь к ребятам. Лешка предлагает сигарету. Я автоматически беру ее и тут же роняю.
– Готов? – сочувственно спрашивает Костя. – Иди-ка ты спать.
А я не могу встать. Не могу говорить, двигать руками: так я еще никогда не уставал. Никогда в жизни…
– Обопрись на меня. – Аня обнимает меня за плечи. – Сильней, не бойся. Я крепкая.
Кое-как поднимаюсь. Колени дрожат и подгибаются, я почти вишу на Ане.
– Мы тут будем, – говорит Лешка. – Может, ему кровь понадобится.
Я обнимаю Аню за плечи, и мы медленно бредем по тихой улице. Чуть светает.
– Ну еще шажочек, – приговаривает она. – Ну еще…
Я ковыляю, как робот: перетаскиваю каждую ногу в отдельности. В голове – шум, глаза слипаются, и если бы Аня сейчас оставила меня, я бы просто рухнул. Но она нежно и требовательно командует, и только поэтому я кое-как передвигаюсь.
Наконец мы останавливаемся возле ее дома. В окнах света нет. Аня оглядывается:
– Знаешь что? Не будем их беспокоить, а? Пойдем на сеновал: кожушок у нас есть.
Она бесшумно открывает калитку, машет рукой, и я плетусь следом. Пересекаем двор, входим в сарай.
– Лезь! – шепчет она.
Я нащупываю лестницу, лезу и сваливаюсь в мягкое, душистое сено. Все сразу начинает куда-то плыть, качаться…
– Ты где? – шепчет Аня. – Погоди, я дерюжку нашла.
Она возится где-то рядом, разгребая сено, а я из последних сил борюсь со сном. На сеновале темнотища, хоть глаз выколи.
– Давай кожушок.
По крыше начинает редко постукивать дождь. Это действует убийственно: у меня уже нет сил пялить в темноту глаза. Но тут неожиданно прямо подо мной орет петух. Орет таким противным хрипатым голосом, что я сразу просыпаюсь.
– Иди, – шепчет Аня. – Я постелила. Ну, где ты? – Она находит меня, укладывает, заботливо накрывает. – Спи.
Кажется, что-то теплое, нежное вскользь касается моей щеки. Кажется – потому что я сразу же проваливаюсь в глубокий сон…
Не скажу, что сразу вспоминаю о Федоре, как только просыпаюсь. Нет, я не забывал о нем ни на мгновение, я помню, что он в больнице, что ему плохо, но думаю не о нем. Я пишу сейчас правду: после этой ночи я ничего не хочу выдумывать. И я, помня о друге, пытаюсь вспомнить, был тот скользящий поцелуй в темноте или мне это только показалось. Вот о чем я думаю, и мне не стыдно, потому что я ничего не сочиняю. Я больше не хочу прикидываться лучше, чем я есть, сочинять себе биографию и врать кому бы то ни было. Не хочу и не буду. Хватит.
Где-то Аня сейчас? Может быть, уже уехала и больше мы никогда не увидимся? С этими мыслями я спускаюсь по лесенке и… вижу Аню. Прикрывшись каким-то коротеньким, дырявым половичком, она сладко спит на охапке соломы рядом с курятником. Ей холодно, она скорчилась, подтянув коленки к подбородку, а половичка все равно не хватает.
Я сажусь и смотрю на нее, и мне так спокойно и так хорошо, как никогда еще не было. Я не разглядываю ее, хотя вижу всю: и ноги, и рассыпанные в сонном беспорядке пшеничные волосы, и удивительное, розовое, чистое-чистое лицо, Я ничего не разглядываю, я просто любуюсь ею, и, наверно, поэтому сердце мое не стучит, а нежно, до сладкой боли замирает в груди. Я вижу, как чуть вздрагивают ее ресницы, как шевелятся пухлые, по-детски оттопыренные губы, и чувствую себя сильным. Настолько сильным, что могу взять ее на руки, прижать к себе и нести всю жизнь.
Она просыпается вдруг, сразу же садится и смотрит на меня круглыми, испуганными глазами.
– Ты давно здесь сидишь?
– Нет.
– А зачем?
– Боялся разбудить.
– Я лохматая?
– Ты красивая.
Она вспыхивает, отворачивается, приводит себя в порядок. Говорит, не оборачиваясь:
– Опять подглядывал? – В голосе ее звучит нежность, я чувствую ее и улыбаюсь. И знаю, что она тоже улыбается, хотя не вижу ее лица. – Я тебе нравлюсь?
– Очень, Аня.
– И ты не врешь?
– Нет. Я говорю правду. Я мог бы сказать, что влюбился…
– Не надо! – Она резко поворачивается, глаза ее сияют. – Пойдем в больницу.
И протягивает мне руку. Так, взявшись за руки, мы выходим из сарая. И носом к носу сталкиваемся со стариком: он в упор смотрит на нас тяжелым коровьим взглядом.
– Доброе утро, – растерянно бормочу я.
Старик молчит. И Аня молчит тоже, только крепко сжимает мне руку и идет прямо на деда. Он отступает, пропуская нас, и тут я замечаю, что из-за плетня на нас смотрят две бабы. И тоже молчат. И мы идем как сквозь строй.
Мы проходим двор, перед калиткой Аня оказывается впереди, и только теперь я вижу ее измятые брюки и соломинки в волосах.
На улице, уже отойдя от дома, мы останавливаемся. Аня по-прежнему держит меня за руку, но смотрит в сторону, чтобы я не видел ее глаз.
– Вот. – Она мучительно улыбается. – Доброе утро, товарищи.
– Аня, что ты? – Я знаю, что с ней. Знаю, что с нами, и все равно говорю. – Что случилось, Аня?
– Ничего. – Нижняя губа ее начинает непроизвольно дрожать. – Пойду домой.
– А… мы же хотели в больницу?
– И ведь ничего не объяснишь, – вдруг горько говорит она. – Ничегошеньки не докажешь, и не надо же ничего доказывать.
– Но это же… Это же нехорошо.
– Ох, Гена, Гена, не знаешь ты нашей деревни! – почти со стоном произносит она и решительно высвобождает руку. – Хорошо, что я сегодня уезжаю.
– Но мы увидимся?
– Обязательно. Я приду на почту: мне телеграмму отправить надо.
Она поворачивается и медленно, словно превозмогая себя, идет назад. Но чем ближе подходит к дому, тем все решительнее делается ее шаг и выше поднимается голова. И я горжусь ею.
В больницу меня пропускают сразу. У доктора измученное лицо, огромные мешки под красными глазами:
– Проходите в палату.
Федор лежит у окна. Глаза закрыты, и сначала мне кажется, что он спит. Я долго гляжу на его осунувшееся, небритое лицо, но тут он открывает глаза и улыбается:
– А, Генка. Садись, друг.
Я сажусь в ногах на табуретку.
– Ну как, Федя?
– Бывает хуже. Сообщил на завод?
Я смотрю на его забинтованную руку и никак не могу
