Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй

я все-таки слышал.

— Они могли ничего не слышать, — сказал Томас Хадсон. — Но шлюпку-то они видели — она сновала взад-вперед — и то, что шхуна накренилась, видели. Скорее всего решат, что это западня. Думаю, они и близко к ней не подойдут.

— Наверное, так и есть, — согласился Уилли.

— Но придут ли они сюда?

— Я знаю об этом столько же, сколько ты и Господь Бог. Ты хоть умеешь влезать в немецкие мозги.

— Да, иногда умею, — согласился Томас Хадсон. — Но не сегодня.

— Голова у тебя хорошо работает, — сказал Уилли. — Просто сейчас нашла черная полоса.

— А ведь можно и правда устроить там ловушку.

— Сами сидим в ловушке, — заметил Уилли.

— Поезжай-ка туда и заминируй шхуну, пока светло.

— Вот это разговор, — обрадовался Уилли. — Узнаю прежнего Тома. Я заминирую оба люка, мертвого фрица и поручни на подветренной стороне. Вижу, ты взялся за ум.

— Взрывчатки не жалей. Ее у нас полно.

— Набью ее взрывчаткой так, что сам Христос не разминирует.

— Шлюпка возвращается, — сказал Антонио.

— Сейчас возьму все необходимое, и Ара меня туда отвезет, — сказал Уилли.

— Смотри сам не подорвись.

— Не забивай себе голову, чем не надо, Том, — посоветовал Уилли. — Лучше отдохни. Тебе целую ночь не спать.

— Тебе тоже.

— Ну уж нет. Пусть меня разбудят только, когда понадоблюсь тебе.

— Я встану на вахту, — сказал Томас Хадсон помощнику. — Когда начнется прилив?

— Он уже идет, но ему противостоит течение, которое сильный восточный ветер гонит из бухты.

— Поставь Хиля к пулемету, а Джорджа отправь отдыхать. Пусть все, кто может, отдыхают до вечера.

— Почему бы тебе не выпить, Том?

— Не хочется. Что у тебя сегодня на ужин?

— Вареная агуха под испанским соусом, с рисом и черными бобами. А вот консервированных фруктов у нас больше нет.

— Они стояли в заказе на Конфитес.

— Да. Но их вычеркнули.

— А сушеные фрукты у нас есть?

— Только абрикосы.

— Замочи их сегодня и подай утром на завтрак.

— Генри не станет есть с утра сушеные фрукты.

— Дашь ему попозже. Супа у тебя еще много?

— Много.

— А льда?

— На неделю хватит, если не будем много переводить на Питерса. А почему бы не похоронить его в море, Том?

— Может, так и сделаем, — ответил Томас Хадсон. — Он всегда говорил, что хотел бы этого.

— Он много чего говорил.

— Да.

— Может, все-таки выпьешь, Том?

— Хорошо, — согласился Томас Хадсон. — У нас джин еще остался?

— Твоя бутылка так и стоит в шкафчике.

— А кокосовая вода у тебя есть?

— Есть.

— Смешай джин с кокосовой водой и добавь сок лайма. Если, конечно, у нас есть лаймы.

— Лаймов у нас много. У Питерса был где-то припрятан шотландский виски. Хочешь поищу? Может, ты его предпочтешь?

— Нет. Однако постарайся найти и запри в шкафчик. Еще пригодится.

— Так я пойду приготовлю выпивку и принесу сюда.

— Спасибо. Может быть, нам повезет, и они сегодня выйдут.

— Что-то не верится. Я тут поддерживаю Уилли. Но все может быть.

— Им нужно какое-то судно. А мы кажемся легкой добычей.

— Да, Том. Но они не дураки. Будь они дураками, ты не смог бы читать их мысли.

— Ладно. Готовь коктейль. — Томас Хадсон осматривал острова в большой бинокль. — Попытаюсь еще разок покопаться в их мыслях.

Но ему не удавалось туда проникнуть. Голова у него работала вяло. Он наблюдал за шлюпкой, которая поворачивала за мыс — Ара сидит на корме, Уилли не видно. Потом перевел бинокль на стайку куликов, которые наконец поднялись и полетели к дальним островам. И тогда он в одиночестве стал потягивать коктейль, принесенный Антонио.

Он думал о том, что обещал себе не пить во время этого рейса — не пить даже охлажденных напитков перед сном, чтобы не думать ни о чем, кроме работы. Думал он и о том, что собирался изнурять себя до такой степени, чтобы валиться в койку и засыпать мертвым сном. Но он не оправдывался перед собою ни за этот коктейль, ни за нарушенное обещание.

Я работал как проклятый, думал он. Не делая себе никаких поблажек. И сейчас имею право выпить стакан спиртного и подумать о чем-то, кроме тех людей, которые меня окружают. Если они появятся этой ночью, нам есть чем их встретить. А не появятся — я сам, как только нас снимет с мели, пущусь за ними вдогонку.

Он потягивал питье, у которого был холодный и чистый вкус, и поглядывал на ломаную линию островов впереди, идущую потом на запад. От спиртного его всегда тянуло на воспоминания, и эта цепь островов вызвала в его памяти дни, когда Том-младший был еще мальчишкой и они ловили на блесну тарпона. Но те острова были другие и протоки — шире.

Фламинго туда не прилетали, но остальные птицы были почти те же самые, кроме разве золотистой ржанки. Он помнил время, когда попадались ржанки серого цвета, и помнил другое время, когда их черные перья отливали золотом, и помнил, как горд был Том-младший, когда он принес домой первую птицу, подстреленную из его первой одностволки двадцатого калибра. Помнил, как гладил Том ее округлую белую грудку, трогал красивые черные перышки, а ночью Томас Хадсон увидел, что сын спит, прижав птицу к груди. Он осторожно забрал птицу, надеясь, что не разбудит мальчика. Тот не проснулся, только перевернулся на спину, все так же сжимая вместе руки.

Когда Томас Хадсон вынес золотистую ржанку в заднюю комнату, чтобы положить на лед, у него появилось чувство, что он ограбил сына. И все же он бережно расправил оперение птицы и положил ее на решетку ледника. На следующий день Томас Хадсон написал маслом золотистую ржанку для Тома-младшего, и сын увез картину в школу. В картине он стремился передать быстроту движений птицы на фоне песчаного берега и кокосовых пальм.

Потом ему припомнилось время, когда они жили в туристическом лагере. Он проснулся рано, когда Том еще спал. Сын лежал на спине, скрестив на груди руки, и был похож на надгробное изваяние юного рыцаря. Томас Хадсон и нарисовал его таким, взяв за образец надгробие, увиденное им в Солсберийском соборе. Позднее он хотел написать картину по этому рисунку, но не сделал этого, посчитав дурным предзнаменованием. И все же это не помогло, подумал он.

Томас Хадсон посмотрел на заходящее солнце и там, высоко в его лучах, увидел Тома на «Спитфайре». Самолет в вышине казался крошечным и сверкал, как осколок зеркала. Ему там хорошо, сказал он себе. А ведь ты правильно решил не пить в этом рейсе.

Но обернутый бумагой