Острова и море - Эрнест Миллер Хемингуэй
Питерс поделился, подумал Томас Хадсон. Потом ему вспомнилось, как еще давно, приехав на остров, Том рассказал, что в школе они проходят ледниковый период и он боится, как бы тот опять не наступил.
— Папа, — сказал он, — это единственное, чего я боюсь.
— Сюда он точно не придет, — успокоил его Томас Хадсон.
— Я знаю. Но больно думать, что будет с теми, кто живет в Миннесоте, Висконсине или Мичигане. Даже в Иллинойсе и Индиане.
— Не думаю, что нужно всерьез об этом беспокоиться, — сказал Томас Хадсон. — Если даже дело пойдет к тому, процесс этот очень долгий.
— Я понимаю. И все же это единственное, что меня волнует по-настоящему. И еще исчезновение почтовых голубей.
Выдумщик Том, подумал он и, поставив стакан в пустую прорезь для гранаты, стал внимательно разглядывать в бинокль острова. Не увидев ничего, что было бы похоже на лодку под парусом, он отложил бинокль.
Все-таки самое лучшее время, подумал Томас Хадсон, они провели на острове и на западном ранчо. Не считая Европы, конечно, но об этом лучше не думать, потому что тогда я начну думать о ней и станет еще хуже. Хотелось бы знать, где она сейчас. Наверное, спит с каким-нибудь генералом. Надеюсь, ей попадется хороший генерал.
Когда я встретил ее в Гаване, она была изумительно хороша. Я мог бы сейчас думать о ней всю ночь. Но не буду. Хватит и того, что я думаю о Томе. Все это из-за спиртного. Но я рад, что выпил. Иногда правила нужно нарушать. Ну, может, не все. Я еще немного подумаю о нем, а потом займусь обдумыванием того, что нам делать, когда Уилли и Ара вернутся. Эти двое — отличная команда. На Филиппинах Уилли научился говорить на испанском, правда, на чудовищном испанском, однако они отлично понимают друг друга. Может быть, потому, что Ара баск и его испанский тоже оставляет желать лучшего. Черт подери, не хотел бы я оказаться на этом старом корыте, когда Уилли и Ара установят там свои штучки.
Не трусь, выпей стакан до дна и подумай о чем-нибудь приятном. Тома больше нет, и ты можешь думать о нем. Тебе никогда не смириться с этой потерей. Но ты с этим уже свыкся. Так вспоминай счастливые дни. У тебя их было много.
А какое время было самым счастливым? — подумал он. Да, в сущности, все то время, когда жизнь была проста, денег лишних не водилось, а ты хорошо работал и с аппетитом ел. Велосипед приносил больше радости, чем автомобиль. Ты мог с него больше увидеть и легко сохранял спортивную форму, и, погоняв в Булонском лесу, спускался вниз по Елисейским Полям до площади Рон-Пуан, и, когда оглядывался назад, видел два потока машин в противоположных направлениях и еще проступавшую в сумерках огромную серую арку. Сейчас там цветут каштаны. Когда он поворачивал к площади Согласия, каштаны в полумраке казались черными, только белые, словно восковые, цветы торчали из них. Там он слезал с велосипеда, чтобы катить его по гравиевой дорожке и неспешно любоваться каштанами. Так, толкая велосипед перед собой, он наслаждался сплетением веток над головой и ощущал мелкие камешки сквозь тонкую подошву туфель. Эти поношенные спортивные туфли он приобрел у официанта из «Селекта», бывшего олимпийского чемпиона, заплатив за них деньгами, полученными за портрет хозяина, который он написал так, как тому хотелось.
«Если вы сможете, мистер Хадсон, немного в манере Мане».
Это была не та картина, которую подписал бы Мане, но здесь было больше от Мане, чем от Хадсона, а хозяин на ней вообще был как живой. Заработанных денег хватило на спортивные туфли, и, кроме того, какое-то время хозяин не брал у него за выпивку. Но потом, как-то вечером, когда Томас Хадсон протянул деньги, их взяли, и тогда он понял, что хозяин считает, что полностью расплатился.
В «Клозери де Лила» работал симпатичный официант, который всегда наливал им спиртного в двойном размере, так что, подливая воды, они могли обойтись одной порцией за вечер. Поэтому они стали ходить туда. Уложив Тома в кроватку, они проводили вечера в старом кафе, счастливые оттого, что они вместе. А потом гуляли по темным улочкам холма св. Женевьевы, где тогда еще не снесли старинные дома, и каждый раз старались найти новый путь домой. Ложась в постель, они слышали, как сопит в постельке Том и мурлычет большой кот, который с ним спал.
Томас Хадсон помнил ужас людей, когда они узнавали, что коту разрешается спать с маленьким мальчиком и что малыша оставляют по вечерам одного. Но Том всегда крепко спал, а если и просыпался, то рядом был кот, его лучший друг. Кот никого не подпустил бы к кроватке мальчика — они с Томом очень любили друг друга.
А теперь Том… нет, к черту, сказал он себе. Такое случается со всеми. В моем возрасте следовало бы это знать. И это единственное, что непоправимо.
Откуда тебе знать? — спросил он себя. Отъезд может быть непоправимым. Выход на улицу — тоже. Любая форма предательства непоправима. Подлость непоправима. Продажность непоправима. Нет, ты знаешь, что все это пустая болтовня. По-настоящему непоправима только смерть. Скорей бы Ара и Уилли вернулись. Они эту шхуну так нашпигуют, что будет не корабль, а комната ужасов. Я никогда не любил убивать. А Уилли это нравится. Странный он парень, хотя и очень хороший. Никогда не успокаивается, пока не сделает все в лучшем виде.
Томас Хадсон увидел вдали шлюпку. Потом послышался шум мотора, шлюпка приближалась все ближе и, наконец, подошла к самому борту.
Уилли поднялся на мостик. Он выглядел хуже обычного, а его искусственный глаз, казалось, побелел. Сейчас он подтянулся и, браво отсалютовав, спросил:
— Разрешите обратиться, капитан?
— Ты что, пьян?
— Нет, Томми. У меня просто хорошее настроение.
— Ну, я же вижу, что ты пил.
— Конечно, пил, Том. Выпили по глотку рома, когда работали рядом с трупом. А когда прикончили бутылку, Ара в нее помочился, а потом начинил взрывчаткой. Так что теперь она убойная вдвойне.
— Вы все надежно заминировали?
— Даже гномик, не больше человеческой ладони, если ступит на палубу, сразу отправится к своим крошечным праотцам. Даже таракан не проползет. Ара боялся, что шхуна может взлететь от мух, облепивших труп. Словом, все заминировано красиво и аккуратно.
— Чем сейчас занимается Ара?
— В приступе необузданного энтузиазма разбирает и чистит все подряд.
— Сколько рома вы с
