Золотое зеркало - Якоб Вассерман

громким смехом, который ничем нельзя было остановить. Шедшие внизу люди стали обращать на него внимание. Чтобы избежать опасности, богатырски сложенный трубочист схватил обессиленного от смеха графа, поднял его, как узел с платьем, снова толкнул его в трубу и опустил его по веревке вниз. Волей-неволей пришлось Эрдману растопырить руки и ноги, и скоро он опять очутился в своей камере. Он молча лег на свою койку, потеряв всякое присутствие духа. Он отказывался от свидания с знакомыми и даже не хотел читать писем. Только через неделю допустил он к себе гернгутера, который сообщил ему, что уже обратились к королю Августу с просьбой ходатайствовать за него перед его величеством королем Франции и что ожидают посланного его отцом в Париж чиновника, который при помощи золота освободит его из Бастилии.  -- Никто уже не может меня освободить, -- угрюмо проговорил Эрдман.  -- Как так, ваша милость? -- спросил удивленный фон- Врех. Граф ничего не ответил на его вопрос.  Все случилось, как было предсказано: дипломат обратился ко двору, кровь принца к этому времени уже высохла, случившееся предалось забвению, деньги Промнитца сделали остальное, и в конце мая граф Эрдман уже уехал в Петерсвальде. Там он повел самый удивительный образ жизни. Целыми днями носился он на своем коне по дремучим лесам и убивал всех зверей, попадавших под его выстрел. Как браконьер проникал он в чужие владения, и можно было приписать особенному счастью, что он не был убит каким-нибудь лесником или сторожем, не знавшим в лицо угрюмого охотника. Потом в Copay посылались большие счета, и старый граф возмещал все убытки.  Никто не понимал причины и цели подобного образа действий, пока сильно огорченный и озабоченный господин фон Врех не потребовал отчета у молодого графа. Тогда тот объяснил гернгутеру, что, по его убеждению, все животные были некогда людями и за содеянные ими грехи были превращены в животных.  -- А я, прибавил он мрачным тоном, -- освобождаю их смертью.  Господин фон Врех скрыл свою досаду на такой безумный ответ и сказал, так высоко подняв брови, что они стали походить на готические стрельчатые арки:  -- Простите меня, ваша милость, но мне кажется греховной смелостью с вашей стороны, что вы. хотя бы в отношении бедных животных, берете на себя роль освободителя.  -- Вы презираете животных? -- спросил Эрдман, -- в таком случае вы похожи на борзую собаку, не могущую найти след: что она потеряла из виду, то для нее пропало. -- И как будто погруженный в какое-то таинственное видение, граф продолжал, обращаясь скорее к самому себе, чем к своему собеседнику: -- И, если душа очистилась от грехов, я разрушаю чары. Может быть, таким образом давно бесцельно блуждает по свету невинная, чистая, покинутая и безмолвная душа моей будущей спутницы, -- я хочу найти ее, хочу убить ее на охоте. -- При этих странных словах напуганный господин фон Врех, дрожа от страха, выскользнул из комнаты и, выйдя за дверь, перекрестился.  Однажды утром, носясь на своем коне по лесам, Эрдман увидел оленя и гнался за ним на протяжении многих верст. Вдруг перед ним открылась поляна, в середине которой лежал темно-зеленый пруд. Он увидал только что вышедшую из воды поразительно красивую девушку. В легком купальном костюме и накинутом сверху черном шелковом плаще она направлялась в сопровождении служанки к лесному домику на краю просеки. В это время из чащи леса выскочил олень; утомленный преследованием он бежал уже не так быстро; внезапно он остановился и, чуя за собой преследователя, сделал вид, что хочет напасть на беззащитных женщин. Красивая девушка испуганно вскрикнула и бросилась бежать; но нога ее запуталась в корнях дерева, она упала и, стоя на коленях, протянула руки к приближающемуся животному, доведенному до отчаяния и потому опасному. Раздался выстрел, Эрдман попал в цель, и олень рухнул на землю. Граф слез с лошади и, когда он подошел к девушке, она, рыдая от волнения, бросилась на грудь своему задумчивому и бледному спасителю.  Вскоре выяснилось, что Эрдман заехал в родовое владение Бетен, принадлежавшее графу Каролат, и что девушка была графиней Каролиной, единственной дочерью и наследницей графа. Вернувшись в Петерсвальде, Эрдман застрелил лошадь, которая привела его в Бетен, но предварительно разукрасил ее лилиями. Ему стало холодно в его одиночестве, он начал часто ездить в Бетен и был помолвлен с графиней раньше, чем они успели, как следует, поговорить друг с другом. Ничего не было сказано словами, глаза Эрдмана тоже ничего не говорили, его сердце, казалось, боролось со страстью, при первой возможности он уходил в себя, видимо против воли отдавался своему чувству, видимо против воли позволял любить себя, с видимым страхом следил, как скрепляется их союз, и был уверен, что ему придется искупать каждую ласку.  Когда в Copay стало известно о случившемся, старый граф поспешил взять на себя роль свата, и уже осенью была отпразднована пышная свадьба.  Вскоре после свадьбы прискакал однажды вечером старый граф Промнитц на загнанной лошади в свое поместье Трибель, вбежал в сени, велел забаррикадировать двери и спрятался, дрожа от страха, в верхних покоях дома. Скоро внизу послышался треск разбиваемых окон, и в дом ворвались пять австрийских гусаров под предводительством пылающего местью лакея графа, молодую жену которого незадолго до этого времени обесчестил развратный старик. Дикая орда взбежала на лестницу, разломала двери графской спальни и саблями плашмя так беспощадно избила его милость, что высокочтимый граф вскоре умер от последствий нанесенных ему ударов.  Только через два месяца состоялся обряд погребения, что заставило Эрдмана впервые взять в руки летописи своего рода; до этого времени он читал только поваренные книги в сафьянных переплетах с золотым обрезом, которых у него была целая коллекция. Он читал их "для назидания желудка", как он говорил, -- а может быть и для того, чтобы ввести в заблуждение тех, кто с ним жил, относительно своего душевного состояния.  Он взял на себя управление всеми имениями, но, говоря, по справедливости, с этого дня во владениях Промнитц уже не было более хозяина. Может быть, Эрдман не обладал той твердой волей, которая необходима не только для управления тысячами подданных и их отношениями, но даже телятами и овцами, -- и которая дается человеку только искренней любовью к творениям Божиим. Или, может быть, люди не видели в нем своего господина потому, что были глубоко убеждены, что вовсе не нуждаются в нем... а разве сам Эрдман во время присяги усвоил