Золотое зеркало - Якоб Вассерман

себе, нуждаются ли в нем, все должностные лица и представители его подданных, которые стояли перед ним в почтительной позе с раскрасневшимися лицами: начальник двора, канцлер, старший придворный проповедник, банус, сборщик податей, советник при консистории, старшие и младшие писаря, полевые сторожа, шталмейстеры, городские судьи, заведующие кассами, казначеи и многие другие, состоящие на службе у графа?  Он не понимал их, для него они были исключительно просителями, а сам он казался себе среди них жалким нищим, просящим милостыню у земли и неба, молящим о любви и искуплении. И он снова обманул всех, скрыв свои настоящие мысли под маской жажды к наживе и сделав вид, что стремится только извлечь из имений побольше дохода. Поэтому все старались содрать друг с друга кожу, кузнец не выпускал молотка из рук, охотники за степной дичью стирали себе ноги до ран и кабаны опустошали поля работающих на барщине крестьян. Граф признавал одни доходы, и нажива служила ему щитом, заслоняющим от него его скорбь о жене, казавшейся ему слишком земной, слишком понятной, слишком человечной.  Графиня Каролина видела, что с ее супругом творится что-то неладное. Веселой и жизнерадостной девушкой вступала она в брак и любила мужа самой искренней любовью. Но он, казалось, поставил себе задачей всячески унижать ее. Своими насмешками и отменой отдаваемых ей приказаний он лишал ее всякого авторитета в глазах слуг. Правда, у нее не было выдающихся хозяйственных способностей, она очень любила общество, веселые разговоры и беседы с образованными людьми, но она заменяла недостаток природных способностей честным отношением к своим обязанностям и сумела устроить мужу очень уютную обстановку.  Граф совершено не признавал ее достоинств. При малейшем промахе с ее стороны он оскорблял Каролину и раздувал ее слабости до размеров порока. Он не умел ценить ее чувства и отталкивал сердце, готовое принести себя ему в жертву.  Вот что писала однажды Карелина одной своей задушевной приятельнице: "Чего только я не узнала о жизни и о любви, о мужчине и женщине, и чего только я не выстрадала с того дня, когда меня привели с факелами в мои брачные покои! Сколько раз я погружалась в свой внутренний мир, как в сновидение, но, пробуждаясь, я снова чувствовала себя женщиной, его женой, любила его и видела от него только презрение! Я видела его страстное стремление освободиться и понимала, что он мог бы освободиться только в том случае, если бы его сердце отдало назад то, что получило. Господи, как умеют молча страдать, терпеть и оплакивать свое горе тысячи женщин! Что происходит в его душе? Отчего он так часто смотрит на меня вопросительным и холодным взглядом, как будто желая получить от меня что-то, чего у меня нет? Он всегда торопится, и никто не знает, о чем он думает. Он всегда мрачен, всегда сердит, всегда грустен, всегда недоверчив, всегда уныл и не хочет видеть того, кто дрожит за него.  Если для меня когда-нибудь наступят лучшие времена, ты снова услышишь о мне, а теперь я умолкаю".  Но лучшие времена не наступили. Брак их был бездетен, и граф Эрдман видел в этом перст судьбы. В разговоре супругов часто слышались обидные слова, они разрывали друг другу сердце. Постоянный раздор и ненависть, приводящая ко многим недоразумениям, делают совместную жизнь супругов, живущих бок о бок и дышащих одним воздухом, -- хуже ада. Граф задумал отнять у города и деревень некоторые дарованные его предками привилегии и, к досаде горожан, решил продолжать один неправильный судебный процесс, начатый его отцом. Графиня вмешалась в это дело, и начались раздоры. Каролина ненавидела лицемера гернгутера, который все еще оставался в доме и, как неслышный дух вражды, скользил по комнатам и коридорам; эта ненависть увеличивала раздор. Эрдман приглашал к себе мужчин соседей на охоты и празднества, а когда они приезжали, он оказывался пьяным или в отъезде, так что графиня со стыда не знала, что делать и говорить. Она встречала мужа сначала кроткими укорами, потом страстными упреками. Его несправедливость к ней доводила ее до слез; ее душа разрывалась от горького сознания, что вся ее любовь бессильна, да и кто же может давать, давать и давать без конца, и у кого, если только он не ангел, найдется столько чувства? И какая женщина могла бы вынести, чтобы мужчина, объявивший себя властителем и ненавистником человечества, познавшим волю Божию, -- топтал грубыми ногами доверчиво прижавшееся к нему сердце? Вся беда была в том, что Эрдман рассчитывал найти в жене ангела. Он надеялся найти ангела, а нашел только Еву, хитрую, соблазнительную, с прекрасным телом и предательской грацией, -- и это сознание мучило его, делало его мрачным и в своих поступках с женой он уже не отдавал себе более отчета в своих настоящих чувствах. Оскорбляя ее, он, сам того не сознавая, оскорблял самого себя. Однажды за обедом он грубо выбранил жену за то, что поданное на стол блюдо было испорчено. За столом было двое посторонних, которые в неприятном смущении опустили глаза в тарелку, -- и господин фон Врех, принявший скромный вид. Каролина встала и вышла из комнаты, но дойдя до порога, она не удержалась и разразилась громкими рыданиями. Гости наскоро распрощались, а Эрдман в самом мрачном настроении духа поехал рыскать по лесу. С наступлением ночи он вернулся домой, взял Библию и попытался читать. Но царившая в замке тишина все сильнее раздражала его, слова Писания огнем горели в его мозгу. Около полуночи, взяв ночник, он пошел в комнату графини. Она спала на своей постели, и он долго всматривался в ее лицо. Графиня спала спокойным сном ребенка, на щеках у нее играл румянец, а на темных ресницах еще блестели слезы. Эрдман наклонился и коснулся губами ее губ; в ту же секунду Каролина проснулась и с выражением смертельного страха взглянула на так близко склоненное к ней лицо. Это выражение ее лица, ее внезапное пробуждение, его странный таинственный приход сюда, досада на то, что жена как будто хотела поймать его, застать на месте преступления, -- все это рассердило его; ему казалось, что над ним насмеялись, что его одурачили, что ему изменили. Он схватил жену за волосы, стащил ее с постели, протащил стонущую женщину через все комнаты и выбросил ее в сени. Здесь он прислонился хрипя к стене и перекрестился в темноте. Каролина подбежала, дрожа от ужаса, к двери, выбежала на двор, где собаки подняли лай, и побежала, куда глаза глядят. Граф