Золотое зеркало - Якоб Вассерман

сопровождении гернгутера. Сопротивляться этому распоряжению было немыслимо. Эрдман с неожиданной кротостью подчинился приказанию отца.  -- Я хочу посмотреть, -- сказал он, -- действительно ли так велик ваш великий мир. Пусть не говорят, что один из Промнитцов сидит у себя за печкой, потому что считает себя умнее всех, изъездивших дальние страны. Меня влечет пожить под другим небом, потому что наше небо гнетет меня, как потолок в хижине угольщика, и меня тянет к другим людям, потому что здесь я так же хорошо знаю всех, как глаголы на "ши". Но я боюсь, любезный Врех, что конец мира ближе, чем вы думаете, хотя, конечно, до монголов далеко. И все-таки мы все здесь в неволе и не можем двинуться ни вперед, ни назад.  Господин фон-Врех был в восторге от предстоявшей ему поездки в веселый Париж.  -- У вас гениальная голова, Эрдман, -- ответил он, -- или из вас выйдет такой великий полководец, как принц Евгений; или вы умрете философом, как Диоген в бочке.  Через три недели граф Эрдман со своим воспитателем был уже в Вавилоне на Сене, как тогда называли Париж, где только и было речи, что о балах-маскарадах, ассамблеях, лотереях, приемах на "вставанье Короля", прогулках, охотах и любовных приключениях. Эрдман присматривался к этой блестящей суете; он умел прилично тратить деньги и не лез в карман за словом. Но он часто вел себя очень странно, и его манеры возбуждали насмешки парижских дам и кавалеров.  Однажды казнили на Гревской площади одну итальянскую чету, по фамилии Кончини, обвиненную в шпионстве. У этих итальянцев был тринадцатилетний сын, благовоспитанный мальчик с милым характером и прекрасный танцор, уже приводивший в восторг зрителей в театре, несмотря на свою юность.  -- Я для того и появился на свет, чтобы терпеть за гордость своего отца, -- говорил бедный мальчик тем, кто увещевал его терпеливо переносить свое тяжелое положение. Эти слова дошли до Эрдмана и, когда он узнал, что мальчик проведет день казни своих родителей у госпожи Офор, он попросил представить его этой даме. Он вошел к ней как раз в то время, когда мальчик снимал шляпу и плащ и ему давали закусить. Спустя немного времени в комнату вошла одна бывшая при дворе принцесса; когда она узнала, что здесь находится молодой Кончини, она выразила желание посмотреть на его танцы. Мальчик был в отчаянии, но желание сильных мира сего должно было быть удовлетворено, и Жан Кончини начал танцевать в то время, как проливалась кровь его отца и матери. Это тяжелое зрелище возмутило Эрдмана, он отвел мальчика в сторону, поговорил с ним и нашел его развитым и любознательным. Особенно его поразило то, что мальчик во время разговора, дрожа от волнения, признался ему, что его заветная мечта заняться изучением астрономии. Граф Эрдман обдумал это дело и обратился к купцу из Галле, возвращавшемуся в то время из Парижа домой, прося его отдать молодого Кончини на полный пансион к одному профессору в Галле, чтобы тот приготовил юношу в университет на счет его, графа Эрдмана. В своих письмах к этому юноше Эрдман начал называть его с этого времени, -- отчасти своевольно искажая его настоящее имя, отчасти насмешливо намекая на его призвание, -- Гансом Космиш, и это имя так и осталось за молодым человеком, которому было суждено впоследствии принять самым неожиданным образом участие в жизни своего покровителя.  Госпоже Офор понравился благородный поступок немецкого графа, и она очень ясно дала ему понять, что ей было бы приятно, если бы он сумел воспользоваться ее благосклонностью.  Однажды вечером она предательски-долго задержала его в своем будуаре. Сначала она безумно смеялась над его поучительными проповедями, которыми он надеялся обратить ее на путь истины, но скоро ей наскучил этот елейный разговор. В комнату вошла служанка и подала своей госпоже записку. Прочитав ее, госпожа Офор побледнела и быстро спрятала ее у себя на груди, отличавшейся особенной красотою и составлявшей одну из ее главных прелестей.  -- В чем дело? -- спросил граф Эрдман, сознание которого медленно заволакивалось легким туманом.  Не решаясь просто вынуть рукой записку из ее прекрасного убежища, он взял стоявшие у камина серебряные щипцы, которыми мешают дрова, и хотел таким образом овладеть письмом. Дама закричала и полушутя, полу-сердито прогнала его от себя. Когда он проходил через слабоосвещенные сени, перед ним как будто из земли вырос богато одетый щеголь с маской на лице и со шпагой в руке и заступил ему дорогу, спрашивая его, откуда, куда и зачем он идет и как его зовут. Эрдман не остался перед ним в долгу: послышались резкие слова и угрозы, противники обнажили шпаги, скрестили их, сделали выпад, прыжок; потом раздался крик, вздох, и незнакомец уже корчился на полу. В одну минуту вес дом пришел в движение: служанки, лакеи, горничные сбежались со всех лестниц и, когда сняли маску с лица убитого, выяснилось, что случилось большое несчастие: незнакомец был одним из многочисленных незаконных французских принцев королевской крови. Скоро пришла и сама госпожа Офор и заклинала графа немедленно бежать из Франции, так как за этот поступок его ожидало страшное наказание. Но Эрдман Промнитц, казалось, окаменел. "Какая красивая фигура, -- думал он, глядя на убитого, -- по какие прелестные черты лица!" -- Текущая медленно, как масло, кровь мочила белые башмаки покойного. Явилась стража, Эрдмана увели, и на следующее утро он уже сидел в Бастилии.  Эрдман был человек богатый и потому, хотя он и был иностранцем, у него скоро нашлись товарищи и союзники, сумевшие обмануть не особенно тщательную стражу. При помощи подкупленного сторожа заключенного уведомили о составленном для него безумно-смелом плане побега. В камеру Эрдмана через печную трубу спустился трубочист, обвязал его веревкой и вытащил его через дымоход на крышу. Здесь все уже было приготовлено: на углу улицы ждали лошади. Но по роковому стечению обстоятельств, как раз в то время, когда измученный своим путешествием по трубе Эрдман отдыхал у отдушины, внизу на улице появилась похоронная процессия. Эрдман спросил трубочиста, кого это хоронят, и тот ответил, что хоронят молодого принца, убитого три дня назад на дуэли. Оттого ли, что контраст между этим траурным кортежем и его собственной фигурой и фигурой его проводника, выпачканными в саже, поразил его своим мрачным комизмом, -- оттого ли, что его угнетенная сознанием своей вины душа не нашла другого способа сбросить с себя давившую ее тяжесть, -- так или иначе, но Эрдман внезапно разразился