Золотое зеркало - Якоб Вассерман

им жалованье за месяц вперед. Франциска осталась одна. Владелец виллы написал ей, что через три дня она должна очистить помещение. Она ждала, сама не зная -- чего. Вечерам, накануне своего отъезда она вышла в комнату Ричардо. Она села у резного столика и погрузилась в мрачные размышления. она поставила перед собою свечу; свеча медленно догорала и угасла с легким шипеньем. Через открытое окно доносился шум волн, а на небе блестели зарницы. Она задремала. Она была утомлена после своих бессонных ночей.  Неужели это был сон? Она ясно видела, куда отправился Ричардо. Овладевшее им любопытство имело в себе что-то болезненное. Он спешил посмотреть на портрет и хотел приобрести его. Совершенно изменив свой костюм, вошел он в тот дом.  Франциска видела, как он торговался, слышала, как он лгал. Владельцы портрета были очень рады продать за баснословно дорогую цену это произведение неизвестного художника и только подивились причуде покупателя. Потом Ричардо стал перед зеркалом и поставил рядом с собою портрет. Она видела, как пытливо он всматривается в него, как он долго размышляет над ним, впиваясь глазами в это чужое лицо, как наконец его любопытство сменяется насмешкой, и он, презрительно усмехаясь, смотрит в лицо своему антиподу, -- человеку, умевшему любить безпредельно, он-то, этот великий вор, укравший у заблуждавшейся женщины ее собственное "я".  В эту минуту отворилась дверь, и он вошел. Разве он не принес с собою портрета, не установил ли его на столик и не прислонил ли его рамой к стене? Он зажег лампу. Его мертвенно-бледное лицо с выражением торжества склонилось над Франциской. Его дыхание обвевало ее лицо, его рука касалась ее руки, -- она открыла глаза. Она увидала его лицо, и увидала его именно таким, каким оно было на самом деле. Это было лицо старого человека, носившее на себе следы горьких забот, страха и низких страстей. Приветливая, умная наружная оболочка, а под нею обман, ложь и предательство, все чистое было уничтожено, как будто выжжено низкими пороками, все дурное выворотилось наружу, все обнажено до глубины, хотя со следами скорби о потерянном божестве, но ни одна черта не напоминала того портрета; нет, совсем чуждо ей это лицо, чуждо до жалости.  Ее горе, ее вдумчивое удивление заменилось сознанием свободы, ее так давно судорожно сжатое сердце расширилось, с ее членов спали оковы, она снова владела собой. Она сжала руками голову и могла заплакать. А он стоял перед ней безмолвный, как человек, приговоренный к смерти, которому не о чем больше говорить и который знает, что должен идти своим неизменным путем. Это не был сон: она слышала глухой стук его хромой ноги, когда он выходил из комнаты, и звук колес отъезжающего экипажа. Она сидела на ковре, положив щеку на распущенные волосы. Это не был сон: открыв глаза, она увидала пустую золоченую раму, прислоненную к стене, а на полу разорванный портрет шотландского дворянина. Она подняла все четыре куска его, сложила их вместе и задумчиво глядела на лишенный жизни образ. Теперь это был лишь кусок полотна, покрытый масляной краской. Он походил на платье, некогда носимое дорогим усопшим.  Сосед-крестьянин снес ее вещи на станцию железной дороги. У нее еще оставалось довольно денег, чтобы уехать в Швейцарию. Из всех ее драгоценностей у нее сохранилось одно очень дорогое кольцо; она продала его в Женеве и прожила два месяца в деревушке на берегу озера. Когда кончилось лето, а с ним и чреватый событиями год, она вспомнила о своем уговоре с друзьями. Казалось, из бездонной пропасти забвения стали восставать образы из ее прошлой жизни. Продав несколько туалетов, она выручила за них необходимые на дорогу деньги.  И так она приехала сюда. Глава пятнадцатая. Южное полярное сияние  Уже стемнело, по никто из слушателей не хотел, чтобы зажигали лампу. Из нижних комнат -- они сидели наверху в комнате, смежной с спальней Франциски, -- раздавался ровный, по, как казалось, довольно сердитый голос Эмиля. Лам- берг встал, чтобы заставить его замолчать, но в эту минуту Эмиль сам уже вошел в комнату и собирался что-то сказать. "Обезьяна" -- было по обыкновению его первое слово, но Ламберг прервал его, приказав замолчать. Лакей зажег лампу и несмотря на то, что слушатели находились еще под впечатлением рассказа п были ослеплены внезапным ярким светом, они все-таки не могли не заметить смущенного и растерянного вида лакея. Он не смел более произнести ни слова и, по обыкновению, бесшумно ступая и доводя свою почтительность к господам до подобострастия, тихонько вышел из комнаты. Князь Загмунд встал и в заметном волнении прошелся несколько раз взад и вперед по комнате. Его обыкновенно несколько вялые черты лица приняли напряженное выражение; его глаза под устало-опущенными тяжелыми веками по временам сверкали, устремляясь в пространство, и что-то сдержанно-страстное выражалось в том жесте, с которым он нервно и крепко сжимал пальцы заложенных за спину рук. Борзати, весь уйдя в свои мысли, продолжал сидеть на своем кресле. Участие, выражавшееся на его лице, имело что-то трогательное, детски-застенчивое; он принадлежал к тем натурам, которым неприятно и унизительно сожаление к любимому существу, и которые поэтому скрывают это сожаление под маской досады, гнева в недовольства всем окружающим. Но в данном случае от такого образа действий его удерживало чувство непреодолимого удивления, к которому примешивалось и любопытство. Что означали эти слова п события? Что они доказывали? Они доказывали по меньшей мере, что человеческое сердце безпредельны велико. И эта самая Франциска, которая из скудной мещанской обстановка смело и весело вступила на путь удовольствий которая умела наслаждаться и забывать, потому что наслаждение было ее стихией, а быстрая смена впечатлений -- иначе говоря, склонность к измене -- составляла ее силу, -- эта самая женщина истекала теперь кровью в безмолвной и мрачной области духовных видений. Что сделало ее такой восприимчивой и в то же время такой бессердечной? Что заставило ее так низко пасть, что так облагородило ее? Неужели только жизнь? Или жизнь и любовь? Или сознание неизбежности смерти?  Подобные же мысли волновали, наверно, и Ламберга, лицо которого всегда сохраняло выражение спокойного и гордого достоинства, когда он судил о судьбе и людях с точки зрения постороннего наблюдателя. Каэтан с каким-то отсутствующим видом устремил вперед свой неопределенный взгляд. Изредка лишь бросал он серьезный взгляд на лицо Хадвигера, который сидел бледный и сосредоточенный, опустив голову на руку и плотно сжав губы, и, казалось, забыл и про друзей,