Золотое зеркало - Якоб Вассерман

и про самого себя, -- и каждый раз Каэтан как-то испуганно опускал глаза. Франциска не была больше в силах выносить гнет наступившего молчания. Она выпрямилась и улыбнулась, и этой улыбкой сразу напомнила всем, что она была когда-то актрисой. Каэтан вскочил, быстро подошел к ней и поцеловал у нее руку. Она посмотрела на него испытующим взглядом и покачала головой с полушутливым, полублагодарным видом.  -- Теперь, когда я чувствую себя среди вас, в такой безопасности, -- сказала она, -- когда каждый день приносит правду, а каждое слово выражает человеческое чувство, мне начинает казаться, что я вовсе не переживала того года; я только чувствую прошедшее, но представить себе не могу, хотя, конечно, должна верить, что оно было. Но не будем больше говорить об этом, -- продолжала она более оживленным, тоном, -- вы выслушали мой рассказ, и пусть это воспоминание унесется прочь, как облако.  Друзья не возражали ей. Князь Зигмунд кивнул головой, глубоко вздохнул, но избегал глядеть на Франциску. Она посмотрела на Хадвигера и сказала просительным тоном:  -- Генрих, ты верно забыл, что за тобой причитается мне награда?  Хадвигер вздрогнул.  -- Какая награда? -- произнес он отрывисто хриплым голосом.  -- Значит, мне придется напомнить тебе о твоем обещании, -- возразила Франциска, с притворной легкостью тона.  -- Это верно, что я дал тебе слово, -- пробормотал Хадвигер с досадою, делая ударение на слове "тебе".  -- Но ты должен сдержать свое обещание перед всеми нами, -- настаивала Франциска, -- ты молчал, пока мы так щедро разглагольствовали.  -- Я вовсе не хотел вызвать вас на такое предложение, я хотел только остаться незамеченным, -- возразил Хадвигер тревожным тоном.  -- На молчание нельзя смотреть как на вызов, -- вмешался Каэтан, -- но во всяком обществе и при всяком общении с людьми молчащий человек воздвигает известные преграды, и благодаря тому, что не обнаруживает своего собственного "я", пользуется некоторым преимуществом, оправдать которое предоставляется его усмотрению и любезности.  -- Ну, я не представлял себе своего положения столь критическим, -- ответил с оттенком юмора Хадвигер. -- Я вообще не понимаю, каким образом вы напали на мысль, что я мог бы что-нибудь рассказать?  -- Я знаю, Генрих, что в твоей жизни есть что-то, о чем ты не говоришь и не говорил, -- тихо проговорила Франциска. -- Ты часто, хотя видимо против воли, намекал на это. Мы не требуем ни особенного приключения, ни интересной истории, ни разоблачения какой-нибудь тайны. Мы, -- по крайней мере, я, -- хотели бы знать, что заставляет тебя молчать в то время, когда все в тебе кричит. Кто знает, когда мы будем -- да и будем ли вообще когда-нибудь? -- так откровенны друг с другом, как сегодня! Мне кажется, что сегодня мы переживаем такой вечер, каких мало бывает в жизни. Говори же, ведь ты говоришь с друзьями.  Хадвигер, теснимый со всех сторон, уже начинал сдаваться. Держась обеими руками за спинку кресла, он обвел глазами присутствующих, и мускулы на его щеках задрожали. Старые стенные часы громко пробили семь часов. он переждал, пока они перестали бить, затем начал.  -- То, что я собираюсь рассказать вам, касается, в сущности, происшествий одной только ночи, но ночи, длившейся более трех месяцев. Я не могу обойти молчанием того, что случилось ранее, и должен сообщить вам некоторые сведения о своей юности. Я вырос среди каменноугольных копей. Когда я вспоминаю свое детство, мне начинает казаться, что даже воздух, которым я дышал в детстве, был совсем черный. Всего нас было девять человек детей; но в продолжение двух лет умерло шестеро. Моя мать не пережила их смерти, и отец женился второй раз. Эта женщина устроила и ему, и нам сущий ад на земле. Мой отец был нечто среднее между спекулянтом и фантазером; он постоянно менял свои профессии соответственно своим новым проектам, а так как, его практический смысл с течением времени все менее соответствовал силе его воображения, то мы терпели большую нужду. Во время одной стачки горнорабочих, где мой отец старался действовать в интересах владельца рудников и был посредником между ним и рабочими, он попал в драку и получил такой удар, что более уже не поправился. Я в это время учился на казенный счет в инженерной машиностроительной школе. Я знал, что на родине не найду средств для дальнейшего образования, и решил во что бы то ни стало отправиться в Англию, хотя у меня не было депеш, даже на дорогу. В продолжение целого года я работал день и ночь: переписывал бумаги, чертил планы, был репортером одной газеты, служил помощником фотографа и откладывал грош за грошом, пока не скопил необходимой на путешествие суммы. За это время я успел немного подучиться английскому языку. Мне было восемнадцать лет, когда я очутился без всякого пристанища в Лондоне. Один знакомый моего отца дал, мне рекомендацию, на которую я сильно рассчитывал, но которая не принесла мне никакой пользы.  У юности, должно быть, есть свой собственный бог; ничем другим нельзя объяснить этого факта, что я в то время не погиб окончательно. Но трудно решить, приносят ли человеку пользу пережитые им нужда и лишения. Многие уверяют, что -- да. Если бы я вздумал вдаваться в подробности, то мне не хватило бы одного вечера для моего повествования, да у меня и сил не достало бы все рассказать. Как сейчас, вижу я себя на туманных улицах Лондона, я устал и не знаю, где найти себе ночлег. Какой-то полувзрослый парень заговаривает со мной дружелюбно-хитрым тоном. Он подводит меня к каким-то воротам п спрашивает, есть ли у меня деньги. Я показываю ему монету, и он кивает головой: этого, мол, достаточно. Я подымаюсь по зловонной лестнице и вхожу в еще более зловонную комнату; там было всего 5--6 коек и более дюжины парней и девушек; между ними и дети. Я не слышу их громких, грубых голосов, падаю на одну из грязных коек и засыпаю крепким сном. Оказывается, что я попал в воровской притон: проснувшись на другое утро, я не нахожу в кармане своих пяти шиллингов.  Я помню себя ночующим на дворе, окруженным, как гранитными утесами, высокими каменными стенами. Затем я работаю в аптекарском складе, где изготовляются различные медицинские снадобья, и заболеваю вследствие постоянного вдыхания ядовитых веществ. Я лежу в больнице у сырой стены и принужден выносить общество лежащего в бреду мулата и какого-то хвастуна-калеки из южной Африки.