Золотое зеркало - Якоб Вассерман

сыгравших в моей жизни такую важную роль. Сэр Аллан Мирмелль и его друг Треванион были очень богатые люди древнего рода. Оба они выросли среди самой расточительной роскоши и их образование было более, чем светским, -- это было всестороннее, широкое образование. Такой восприимчивый и в то же время просвещенный ум, такую многообъемлющую и вч> тоже время как бы окрыленную душу можно встретить только у англичан хорошего происхождения, как будто в этой нации, которая в целом, является такой неподвижной, такой ограниченной, такой полной предрассудков и такой лишенной фантазии, -- тем страстнее стремятся в высь отдельные избранные личности. Аллан Мирмелль, которому было уже под тридцать лет, был на двенадцать лет старше Треваниона. Он жадно набросился на жизнь и взял от нее все, ничего не презирая и ничем не брезгуя. Он невоздержанно пользовался всеми порочными наслаждениями, которые доставляют золото, страсть и желание. Он расточительно тратил все: и мужество, и любовь, и свои природные дары. Он совершал все дурные поступки, на которые могут толкнуть легкомыслие, недовольствие, отсутствие совести, гордость, жадность, тщеславие и душевная анархия. Никакое счастье и никакой порок не были ему чужды; ничье спокойствие не было ему свято; верности он не знал никогда. Но вдруг он как- то сразу устал ото всей этой сутолоки. Усталость сменилась отвращением, которое я почти не решаюсь описывать; оно готово было осквернить царство небесное, оно видело в человечестве клоаку, с глумлением разрывало естественные узы, безжалостно отрицало врожденные чувства, разрушало всякую радость, -- это отвращение превращало в пепел все, что стремилось гореть, избегало света и стремилось к тьме, искало одиночества и скорби. В таком душевном настроении познакомился он с Треванионом; благодаря несчастному стечению обстоятельств один друг способствовал гибели другого. Треванион был нежного, почти эфирного сложения; он был сыном музыканта, а мать его была герцогиней. Он вырос в холе, вдали от всякой борьбы. Восприимчивый ко всяким болезням, служа добычей миазмам, он был восприимчив и ко всяким впечатлениям; душа его напоминала готовый к восприятию пустой сосуд. Он был тенью Мирмелля, трогательным эхо его жалоб и приговоров.  Казалось странным, что они оба с высоты своей спустились к нам, охваченным тем ясе упорством, тою же скорбью, тою же ненавистью, только проистекающими из других источников -- там пресыщение и скука, здесь нужда и подавляющая нищета, вот конечные точки общественного строя. Желание пощекотать себе нервы новыми впечатлениями и стремление к самоуничтожению влекут часто таких богатых и сытых молодых людей к зрелищам порока и нищеты. Их можно встретить и в курильнях опиума, и в притонах преступников; они отлично знают, что часто рискуют жизнью, если не обладают в совершенстве уменьем переодеваться и до полной неузнаваемости изменять свою наружность. Но только эта-то опасность и способна доводить их до опьянения. Посещая таверну "Красной кошки", Аллан Мирмелль обратил внимание на Рахотинского; он навел о нем справки, а впоследствии и читал о нем. Целыми ночами наблюдал он за ним и его товарищами. Вид этих униженных и отверженных, из которых каждый за идею готов жертвовать свободой, имуществом и всей своей будущностью, -- служил ему живым упреком. Появление Натальи Федоровны побудило Мирмелля открыться Рахотинскому и предложить ему принять преследуемую больную девушку в свой дом, где никому не придет в голову искать ее. Рахотинский и его друзья обсудили сделанное предложение и приняли его под тем условием, что Рахотинский сам проводит Наталью Федоровну н первое время останется с ней.  Мне не удалось узнать, что последовало непосредственно за только что изложенными мною событиями и я не могу сказать, как произошло самоубийство Наталии Федоровны. Один из русских сказал мне, будто молодой Треванион любил ее, но Рахотинский признался мне, что голос Треваниона действовал на нее, словно по какие-то зловещие чары, мучительно напоминал ей ее прошлое, ее горе, и ее слепоту. Мне так и не удалось узнать, что именно случилось. Достоверно известно мне только то, что уже после катастрофы пребывание молодой русской женщины в доме Мирмелля стало всем известно, и его общественное положение вследствие этого сильно пошатнулось. Меня глубоко потрясла смерть Натальи Федоровны, я бросил службу и отдался на произвол судьбы, как несущаяся по течению щепка.  Однажды пришел ко мне Рахотинский и спросил меня, не хочу ли я уехать из Англии. Он, Мирмелль и Треванион решили покинуть цивилизованный мир; если у меня есть охота положить конец моему унизительному существованию, то мне стоит только ответить согласием на его предложение.  -- В былые времена утомленные жизнью люди уходили в монастыри, -- сказал он, -- а мы поищем такого уединения, где сама природа воздвигает бастионы против стремящегося к разрушению, шумного и дерзкого сына мира сего. Мы переживем смерть, но и в смерти будем жить и признавать жизнь, воздвигнем Бога в глубине наших сердец и никогда не почувствуем потребности общения с людьми. Наше отречение будет постоянным, принятое на себя обещание -- нерушимее, чем клятва, данная пред алтарем. Я принимаю тебя в наш союз, -- я себе выговорил это право, и думаю, что эта единственная возможность спасти тебя.  Я был того же мнения. В то время у меня не было никакого заработка, я чуть не умирал с голода и потому я видел в этих словах, на таинственный смысл которых я сначала не обратил внимания, -- действительно единственную возможность существования. Судно Мирмелля, красивая яхта, стояла в Тильбюрийской гавани. Я отправился туда пешком. Рахотинский, поджидавший меня в одной харчевне, провел меня на судно к Аллану Мирмеллю. Он молча поклонился мне и попросил Рахотинского позаботиться о том, чтобы у меня ни в чем не было недостатка. На следующий день судно подняло якорь, и мы пустились в наше странное путешествие, цель которого мне все еще была неизвестна. Я не страдал морской болезнью, но захворал каким-то другим недугом и до сих не знаю, чем именно я хворал в продолжение многих недель. Может быть, причиной болезни был тот покой, которым я пользовался. Случается, что люди, проработавшие всю жизнь, внезапно умирают, как только перестают трудиться и волноваться. Я лежал п смотрел в небо. От времени до времени я замечал, что плачу. Часто около меня сиживали Рахотинский или Мирмелль, лежал ли я -- на солнышке на палубе или в дурную погоду -- в каюте. Благодаря своему мистически - настроенному и проницательному уму Рахотинский приобрел неограниченное влияние на Мирмелля. У Аллана Мирмелля было одно из самых интересных мужских лиц, какое я когда-либо видел. Лицо