Золотое зеркало - Якоб Вассерман

его было худощаво, а черты отличались чрезвычайным изяществом; кожа у него была гладкая и белая, как эмаль, подбородок крупный и тонкие губы, словно выжатые плоды. Его слишком светлые глаза никогда не встречались со взглядом смотрящего на него человека, хотя и не смотрели в сторону; они, если можно так выразиться, воспринимали посторонний взгляд и как бы всасывали его в себя, и это производило неприятное впечатление. Треванион показывался редко: он обыкновенно сидел в своей каюте, читал или писал. Рахотинский занимался с ним теоретически геологией, а изучением флоры и фауны морской глубины -- при помощи драги, имевшейся на нашем судне.  Мы переплыли тропики и южную часть Атлантического океана, потом долго плыли на запад, потом опять на юг. Мы подошли к лежащим на границе полярного океана Маскаренским островам. Мирмелль сначала думал основать там нашу колонию, но присутствие около этих островов нескольких судов заставило его отказаться от своего намерения: и он, и Рахотинский решили избегать людей. Мы искали островов Нимрода, существование которых до сих пор еще не удостоверено, и когда наши поиски оказались напрасными, мы снова повернули к югу. Ледяные горы плыли по морю, и скоро мы очутились среди ледяного поля, изрезанного узкими проходами, в один из которых и направилось паше судно. Мы пересекли семьдесят пятую параллель и скоро увидали материк, таинственный материк антарктического океана. К этому времени я уже совсем поправился. Мне никогда не надоедало смотреть на окружающее меня море; меня удивлял неугасающий дневной свет. Была средина декабря, в тех широтах стояло лето и солнце не заходило. Между тем экипаж судна начинал роптать; капитан и его помощник решились указать владельцу яхты на те опасности, которыми грозил лед совершенно не приспособленному к подобным экскурсиям судну. Но Мирмелль оставался глух ко всем их предостережениям. В нем была какая-то злоба п в то же время какая-то апатия, заставлявшая его пренебрегать всеми практическими мерами предосторожности. Он походил на рыцаря старинной саги, молча и упорно готовящегося сойти в ад. Нет сомнения, что он бессознательно подчинялся гипнотизирующему влиянию Ра- хотинского. А Рахотинский как будто ожил; он, казалось, торжествующим взглядом измерял то расстояние, которое отделяло его теперь ото всего, что некогда держало его в своих оковах. Я тоже подчинялся его влиянию, вспоминая его слова: мы переживем смерть, но будем жить и после смерти, и восставим себе Бога в глубине наших сердец. Но его видимое бравирование смертью приводило меня в ужас, и все мое существо восставало против гибели.  Мы вошли в одну дальнюю бухту, где нас остановил сплошной лед, и стали ждать возможности подойти поближе к земле. На следующий день буря взломала лед, и мы подошли совсем близко к берегу. Мирмелль и Рахотинский сошли на берег, чтобы подыскать подходящее место для постройки хижины и сарая для провианта. Оказалось, что судно было снабжено всем необходимым для многолетнего пребывания в недоступных ледяных пустынях. С большим трудом матросы перетаскивали на берег балки и доски, а затем постели, столы, стулья, книги, одежду, сотни мешков с углем, бесчисленные ящики с консервами, плодами, чаем, солью, мукой, бутылками и банками. Когда деревянные строения были окончены и защищены от жестоких бурь каменными глыбами и проволочными канатами, капитан судна просил сэра Аллана позволения поговорить с пим. Этот честный человек казался очень озабоченным и считал своим долгом предупредить хозяина; не спрашивая о причинах и целях нашего предприятия, которые, конечно, могли носить научный характер, он описал ему яркими красками все ужасы зимовки. Мирмелль резко ответил ему, что тут речь идет вовсе не о зимовке, и отдал ему приказ возвратиться в эту бухту не ранее, как через пять лет, чтобы убедиться, живы ли поселенцы. Капитан онемел от ужаса, но Мирмелль повторил ему свое решение перед всем экипажем и взял со всех слово, что они будут молчать о случившемся. Он сделал распоряжение, чтобы капитан и команда получали жалованье до тех пор, пока никто на свете не узнает, где мы поселились; в противном случае управляющему делами сэра Аллана было приказано прекратить выдачу жалованья. Через неделю все работы были окончены, и яхта отправилась в обратный путь.  Мы стояли на краю льдины и смотрели ей вслед, пока она не скрылась за горизонтом и струя дыма из пароходной трубы не смешалась с облаками.  Здесь оканчиваются наши приключения; я уже не ожидал более чего-то необыкновенного, все окружающее перестало вызывать во мне удивление, настоящее связывало меня по рукам и по ногам, невозможность уйти отсюда окружала меня каким-то материальным кольцом: приходилось бороться, защищаться, отвечать за себя, приходилось -- жить. Я совершенно не в состоянии описать, что со мной происходило, эту сумятицу мыслей, это сопротивление нелепости, это пробуждение от какого-то гипнотического состояния. Но мне приходится ограничиться лишь описанием следующих событий...  Частью уступая своей склонности ко всякого рода предприятиям, частью основываясь на своих исследованиях, Рахотинский пришел к убеждению, что на антарктическом материке должны находиться залежи каменного угля, и у него явилось фантастическое намерение использовать эти еще скрытые богатства на благо несчастным и угнетенным сынам своего отечества. С молоточком в руке отправлялся он ежедневно в далекие прогулки и приносил с собою различные виды горных пород. Он настоятельно советовал мне не предаваться праздности, и действительно, каждый проведенный без всякого дела час изнурительно действовал на душу и тело. У каждого из нас был назначен свой дежурный день, когда он исполнял обязанности повара и лакея, топил печь и убирал хижину. Я сопровождал Мирмелля к гнездовью пингвинов, яйца которых мы употребляли в пищу, и могу сказать, что никогда не видел ничего удивительнее этих человекоподобных птиц, этих важных, глубокомысленных, тщеславных и любопытных созданий в районе их гнездования и высиживания яиц. Как неодобрительно относились они к нашему приходу, как серьезно оглядывали нас своими глазами, обведенными широкою белою каймою, похожею на очки, с какой грубой воркотней выносили наше присутствие! Часто сопровождал я в его прогулках и молчаливого Треваниона, который то вылавливал из морской воды различные водоросли, полипы и губки, то прорубал проруби в мелких покрытых льдом озерах, то рисовал облака и утесы, то спускался со своею спиртовой лампочкой в сталактитовые ледяные пещеры. Но всего охотнее гулял я один по свету и льду, смотря на бледное небо, на котором стояло бледное солнце, и на бледную белую землю. Постоянный дневной свет притуплял сознание времени, и мы жили как бы в вечности, в которой тоже не существует смены дня ночью.  Я слушал треск ломающихся в